Самец
Шрифт:
Жермена пожала невольно плечами, потом, расслышав, ответила:
– Ты ему скажешь, что я не могу. Не могу ни в каком случае. Скажи, что в другой раз.
Она озиралась кругом, боясь быть замеченной, и говорила ей тихо, немного наклонившись. Внезапно увидела Жермена ее черные глаза, пылавшие, как угли, отражая смесь злобы с наслаждением, и она отскочила от этого неестественного существа, таившего в себе враждебность.
Дикарка стояла на одной ноге и размеренно поглаживала ее другой, не подавая вида, что собирается уходить. Жермена стиснула зубы, чувствуя, в свою очередь, гнев
– Ну, уходи… Я ведь тебе сказала, что не могу, – промолвила Жермена.
Козочка встряхнула головой:
– Он мне сказал…
И повторила его слова, которые звучали настойчивостью данного ей приказания. В ее душе рождалась радость при виде того, что Жермена не питала к Ищи-Свищи никакого особенного чувства. Ее инстинкт подсказывал ей, что любят иначе.
Это упрямство, наконец, стало беспокоить красивую девушку. Она приняла решение.
– Ну, ладно, ты скажешь ему, что приду через три часа туда, к Куньоль.
Малютка молча ушла. Жермена глядела, как худая и плоская фигура задвигалась, словно машинка; неожиданно она повернулась назад и кинула на Жермену в последний раз взгляд, сверкнув своими разъяренными черными глазами. Жермена припомнила, что ей говорил Ищи-Свищи о лесной девушке, которую он называл Козочкой. Без сомнения, эта ворчунья была она. Она пожала плечами, находя смешным иметь ее своей соперницей.
Выйдя за ворота, маленькая дикарка скривила гримасу, погрозила кулаком в сторону фермы и пошла своей дорогой через поля, смеясь во весь рот, ликуя радостью сороки в высоком лесу.
Ищи-Свищи ждал ее, съедаемый нетерпением, то и дело вздыхая, и, едва заметив ее, побежал навстречу, крича:
– Ну, что? Говори!
Она лукаво кивала головой, продолжая с злобным смехом хранить молчание. Тогда он опустил свою руку на ее плечо и впился в ее глаза:
– Говори сейчас же, что она сказала тебе, или я тебя…
Она испытывала жестокую радость томить его и храбро выносила его взгляды, смеясь исподтишка краями глаз.
Так как она все еще молчала, рука парня стала надавливать ей плечо, и пальцы сжимались с каждым мигом сильнее, пригибая ее к земле.
Она крикнула ему от злости и боли:
– Не придет, – вот тебе!
Руки его разжались. И, видя его подавленным, словно под тяжестью утеса, она принялась растравлять его рану, то останавливаясь, то снова принимаясь рассказывать, что барышня пожимала плечами, упрямо повторяя несколько раз «нет». Насладившись пыткой, она только тогда как будто вспомнила, что Жермена через три часа будет у Куньоль.
Он чуть ее не убил, но минуту спустя его гнев прошел; он поднял ее на руки и поднес к своим губам. Малютка одним прыжком высвободилась от него, дрожа всем телом, как будто ее обожгло чем-то жгучим и сладким, и побежала, обезумев, как животное от укуса слепня. Никогда она не испытывала такого ощущения, хотя он несколько раз ее целовал. Он тщетно окликал ее по имени, но она углубилась в лес, чтобы там скрыть свою муку и свою страсть.
Глава 27
Жермена пришла к Куньоль угрюмая, опоздав на два часа.
– Зачем ты меня звал? – спросила она.
– Чтобы тебя видеть.
И
Она сосчитала: шел лишь четвертый день.
– Ну, хорошо, четыре дня. Разве этого мало?
Он улыбнулся, чтобы смягчить ее.
Она пожала плечами. Разве у нее не было дела? Или он думает, что она совсем свободна? Ему хорошо целые дни ничего не делать. И она отчеканивала свои слова, которые лились без остановки.
Он тряхнул головой. Холод, веявший от Жермены, обдал его всего. Он чувствовал, как все рушилось, и слушал ее со сдавленным горлом, молча, стыдясь своей ненаходчивости в ее присутствии.
Она прошла два раза кругом комнаты и села, ища слов, чтобы побудить его разойтись. Устремив глаза на окружавшие предметы и не видя их, она машинально играла концом башмака. Он сидел в другом конце комнаты, опустив голову на руки, и молчал. Наконец он встал, взмахнул кулаком и прислонился плечом к стене, с опущенною головой, прямо против нее. Тогда она попробовала добиться от него слова, потому что его молчание тяготило ее сильнее, чем его упреки.
– Скажи, что тебе надо было сказать, ну?
Он отвернул голову.
– Мне? Мне… Мне ничего.
– Всегда у тебя ничего. А вот мне надоело, – у меня одни лишь неприятности.
И вот теперь, когда молчание было нарушено, она не давала ему начать. Она упрекала его за его равнодушие: ему все равно, какие сцены происходят у нее дома, – то и дело, что одни укоры целые дни. Кончится тем, что ее прогонят с фермы.
Она говорила очень быстро, разжалобившись на самое себя, и начинала, наконец, верить тому, что говорила. Одно время она так вошла в свою роль, что слезы выступали у нее на глазах. Она вынула носовой платок и приложила его к покрасневшим векам. Она надеялась на какое-нибудь доброе движение с его стороны, думала, что, быть может, он откажется от нее, и подкарауливала его краем глаз, увлажненных слезами.
Он покачивал головою, продолжая хранить молчание.
Она пустилась на хитрость.
– Все мужчины эгоисты, думающие только о том, чтобы позабавиться. Женщины для них – одно только средство удовольствия и больше ничего. Им бы хотелось иметь их постоянно под руками, как игрушки.
Она воодушевилась. Кровь прилила к ее щекам. Теперь она решительно глядела на него, чтобы вызвать его на ответ. И, подавшись телом вперед, она отчеканивала слова, сопровождая их резкими жестами, как будто кидая их ему в лицо. Но выходило обратное тому, на что она рассчитывала. Вместо того, чтобы разжалобить его, она его ожесточала: его хитрость, лесного жителя, подсказала ему о кознях и сетях, скрытых за этой грудой жалостных слов.
Он отошел от стены и сел рядом с ней с руками в карманах.
– Ну, и что же? Ты хотела что-то сказать мне? Ну, говори же.
Она подумала мгновенье и с красивым жестом, как бы отдаваясь, кинулась ему на грудь с рыданием.
– Я не могу сказать всего. Я несчастлива с тобою. Нам надо видеться реже. Позднее, как знать, может быть, все уладится.
Он был взволнован. Теплота ее слез размягчила его.
– Я гораздо несчастнее, – сказал он, – но не думаю покидать тебя, Жермена.