Самарянка
Шрифт:
– Да ну тебя! – Ольга махнула на него рукой.
Паша вдруг перестал смеяться и серьезно сказал:
– Я эту самую Аннушку тоже видел.
Ольга изумленно посмотрела на Пашу.
– Видел, видел, – твердо сказал он. – Хочешь верь, а хочешь не верь.
– Вот когда расскажешь, тогда и решу, – уклончиво ответила Ольга, давая, однако, понять, что готова внимательно слушать.
– Ехал я давеча по этой самой дороге, по снегу колею успели накатать. Клиент уговорил отвезти его в соседнюю деревню, километров тридцать – это уже край здешней географии. Дальше дороги
Вдруг вижу: на обочине дороги стоит кто-то. Подъезжаю, останавливаюсь. Вообще-то народ у нас тут горьким опытом наученный: никому не останавливаться на пустынной дороге – пусть то баба будет или сам леший с балалайкой. Один простак наш однажды остановился – жалко ему стало молодуху с ребеночком на дороге оставлять. Только притормозил, а из-за кустов двое ее дружков выбежали, по башке саданули чем-то тяжелым, да так, что когда он очухался, тех уже и след на его машине простыл. А рядом тот самый «ребеночек» лежал: тряпки, лохмотья разные, в одеяльце детское завернутые.
Посмотрел я по сторонам – вроде, никого больше не видно. Все деревья и кусты голые, сплошной снег. Гляжу: стоит не то монашка, не то странница какая, как их раньше в книжках рисовали. Молча открываю дверцу – она молча садится на то самое место, где ты сидишь. Еду, кручу баранку, ни о чем ее не спрашиваю. Да и не до разговоров мне тогда было, в голову только одно лезет: как там, дома?
Проехали мы лес, она вдруг просит меня остановиться:
«Дальше, – говорит, – сам езжай, а у меня дела есть».
Какие, думаю себе, могут быть дела среди снега и голого леса? Стала она выбираться из машины, и только тут я заметил, что она ступает в снег босыми ногами! Я повернулся, достал из сумки на заднем сиденье теплые сапожки, Ленке своей в городе купил, и молча протягиваю ей. А она внимательно так посмотрела мне в глаза, отчего стало мне вовсе не по себе, а потом и говорит ласково: «Спаси Господи за доброту твою, но мне они без нужды. Ты же везешь их женушке своей, вот они ей понадобятся».
Повернулась, ступила шаг от машины в снег, потом поворачивается и говорит мне: «И не печалься, болезнь уйдет из твоего дома». И словно растворилась в сумерках. Я после этих слов в оцепенении долго просидел. Потом меня как громом ударило: «Аннушка!».
Еду назад и думаю: рассказать кому или нет? Поверят, что с Аннушкой повстречался или будут пальцем у виска крутить? Вспомнил, чем закончились тогда Мишкины шуточки, и решил – никому!
Немного помолчав, Паша добавил как бы про себя:
– Ведь совершенно босая, по такому снегу и морозу. Куда пошла и к кому – ничего не сказала. Вот так я с ней и познакомился.
Потом, вдруг снова взбодрившись, продолжил:
– Но ведь это еще не все! Приезжаю я домой, захожу, а Ленка моя из кухни выходит с малым на руках. Кормила, видать: мордашка его вся в каше была. Обрадовано говорит мне: «Гляди, а сыночек наш уже хорошо
– А что ж ты о том случае жене не рассказал? – спросила Ольга.
– Ленке? Да она у меня…, – Паша хотел что-то добавить, но замолчал. – Чудаковатая малость. Не в том смысле что «того», – сняв правую руку с рычага передач, он выразительно покрутил указательным пальцем у виска. – Девчонка она у меня хорошая, ласковая, заботливая, но верит во всякие там чудеса, видения, разные небылицы. Иногда вижу: стоит перед бабкиной иконой, крестится, что-то шепчет, книги старые с чердака повытаскивала, читает. В общем, тихо сама с собою. Но я не стараюсь особо лезть к ней в душу с расспросами на эту тему. Пусть себе верит…
Паша снова замолчал, но Ольга чувствовала, что он, видимо, хотел сказать еще что-то.
– Чего в душу лезть людям? – после небольшой паузы, теперь словно разговаривая уже с самим собой, сказал Паша. – В доме она порядок держит? Держит. За пацаном ухаживает? Ухаживает. Со мной ласковая. Так чего ей в душу лезть? Хочется ей в монастырь ходить – пусть ходит. Ее можно понять: куда еще в нашей глуши пойти? Раньше хоть в киношку сбегать можно было. Новую комедию или боевичок посмотреть, с людьми пообщаться. А сейчас что? До города далеко, да и ребенок на руках. Клуб в нашем поселке давно заколоченный стоит. Вот и остается только одно утешение – телек. Так и там взяли моду: пять минут кино, а двадцать пять – реклама. Вконец достали своими памперсами, перхотью, стиральными порошками, жвачкой!
Слегка притормозив, он объехал глубокую выбоину.
– А в монастыре и впрямь хорошо, – продолжил он. – Я был там раз несколько. Красотища, признаюсь тебе, была неописуемая! Особенно мне пение их понравилось.
Паша как–то по–особенному вздохнул, переключил передачу и машина побежала быстрее, выехав на более ровную дорогу.
Теперь замолчали оба. Наконец, Ольга в задумчивости спросила:
– Паш, а ты сам-то крещеный?
– Вроде не нехристь, – безразлично ответил он и добавил:
– По крайней мере, мамка моя так мне сказала, когда мы крестить ребенка несли в монастырь. Там ведь со всем этим делом строго.
– О своей встрече с Аннушкой ты действительно никому не рассказывал? – повернувшись к Павлу лицом, переспросила еще раз Ольга.
– Не-а, никому, – ответил Павел. – Тебе – первой. И, наверное, последней.
– Почему? – искренно удивилась Ольга.
– Да так, – задумчиво ответил Паша. – Незнакомым людям всегда легче открывать свою душу. Не замечала?
– Может, ты и прав. Да только не всегда первому встречному душу открывать хочется, чтобы туда мимоходом не наплевали, – все еще находясь под впечатлением от рассказа, в задумчивости сказала Ольга. – У меня репутация подмочена сильно. Небось, на вокзале предупредили тебя, чтобы не слишком со мною откровенничал? Не боишься?
– Я вообще давно уже ничего не боюсь, – решил закончить этот разговор Паша и увеличил громкость магнитофона.
4. ПЕРЕПРАВА
Так они ехали примерно еще полчаса. Наконец, Паша остановился и развернул машину в обратную сторону.