Сам
Шрифт:
Настырное заявление бармена о том, что всем в Самии правил и будет заправлять САМ, помешало Ковылко сохранить осмотрительность. Несмотря на то что провокационная цель Клюшки была ясна, он все-таки не утерпел:
— Довольно прикрываться божественным именем САМОГО.
В раскидистом свете салюта он увидел испуганные лица Лемурихи, сына, жены. Свет распался, оставив в черноте воздуха париковые деревья дыма, и Ковылко очутился на моховом покрове, который зыбился над болотом и мигом просел, без задержки опускался, будто в воде не было тины, гниющих деревьев, путаницы таких густых водорослей, что среди них еле проскальзывали рыбы, провиливали змеи, протискивались
Вместо хлюпанья он услыхал одышливый голос Лемурихи:
— Сынок, да ты что?
Оказывается, он дома, удерживаемый за руки Курнопаем и матушкой. На тахте сидит Каска, покачиваясь от уныния, повторяет:
— Педали были. Педали останутся.
Стало невмоготу смиряться, проговорил, уставясь в круг вентиляционной решетки:
— Жадный оцелот, тебе бы только высмотреть жертву и сожрать с потрохами.
— Хотел бы я походить на оцелота. Ягуар картинный и свирепый. Оцелот еще картинней и свирепей, — тихо отозвался Клюшка. — Я слабый человек. Изучаю в ущерб бизнесу поведение людей в семье.
Бармен вздохнул. В этом вздохе уловил Ковылко покаяние.
— Сынок, ты понапрасну на господина бармена… Он к нам всем сердцем.
— Всем сердцем? Хы! Ему синтетическое вшили.
— А ну прикуси язык. Он о тебе сожалеет. Ты недопонимаешь САМОГО. Он подправляет. Доведись кому другому услышать, что ты спьяну несешь, — работу отнимут.
— Ученый благодетель выискался.
— Сынок, ты жизнь принимай, какая есть. Сомнения пахнут расстрелом.
С ноткой уважения бармен Хоккейная Клюшка поддержал Лемуриху. Прежде чем отключился, подбросил скорпиона:намекнул, что при всех, мол, ухищрениях не сумеет, в случае чего, спасти Ковылко от революционного цунами.
Лемуриха покружила по комнате недовольная. После спохватилась: все, чего не следовало Курнопаю знать, он слыхал и как бы не ляпнул товарищам, беды ведь не оберешься, да и не вобрал бы в головенку — загинет, как олененок в пампасах в пору пожаров.
Торопливо, будто внук мог позабыть то, что услышал, Лемуриха увела Курнопая.
Ковылко приткнул к вентиляционной решетке подушку, придавил стремянкой, лег к Каске в постель, и они обвились, отдаваясь любви, словно ночная свобода от проклятого человеческого мира могла утешить и защитить их навсегда.
На рассвете Курнопай пробудился в тревоге, выскочил в коридор, где, морщась и обкусывая ногти, топтались полицейские. Он проскользнул в комнату родителей. Голый отец сидел на стуле, туловище пригнуто к коленям. Квартальный врач Миляга кипятил в стеклянном судочке шприц. По балкону расхаживал вчерашний офицер. Он говорил о революции в области человеческой энергии.
Как только Миляга собрал шприц, офицер вошел в комнату.
— Саданите месячную дозу, — не без удовольствия приказал он Миляге. —
Курнопай залез к матери под одеяло, потихоньку плакал.
Страдая от жалости к сыну, Каска спросила офицера:
— Куда заберете моего Курнопу и маму?
— Пока останутся здесь. Послужат вместе воспитанию очередного поколения. Если не оправдают надежд Сержантитета, Курнопая препроводят в школу военных термитчиков. За маму не беспокойтесь. Она — тетка вырви глаз. Ее определят при дворце. Днем будет надраивать полы дворцовой казармы, ночью обучать новобранцев… Доктор Миляга, вы все молчите?
— Тружусь.
— Считаете ли вы создание антисонина прогрессивным явлением с точки зрения научной и державной?
— Влияние антисонина не исследовано.
— Исследовать — подозревать отрицательные последствия. Выходит, задачу на беспечальность, поставленную Болт Бух Греем и Сержантитетом, подвергать сомнению? Заботиться о последствиях чего-либо не в природе людей. Заботиться — терять оптимизм, впадать в корысть.
— Что вы? Вполне вероятно, что именно я произвожу первую инъекцию эпохального препарата.
— Благодарю вас, Миляга. Вы со временем станете величайшим образцом беспечальности. Пожалуйста, впорите месячную дозу антисонина любимцу телезрителей Курнопаю.
Утреннего отца Курнопай всегда помнил медлительным, какой-то чугунной тяжести. Теперь он быстро вскочил, заговорил, совсем не похожий на себя: слова наезжали на слова, звуки сплющивали звуки. Ни мать, ни Курнопай не поняли, что говорил он, но это понял офицер.
— Новая эпоха, господин Чернозуб. Уверяю вас, освоитесь в исключительном довольстве. Сплошное служение державе и народу — необыкновенно, праздник счастья.
Укол антисонина произвел на Курнопая воздействие, которого не ожидал офицер. Курнопай нападал на полицейских с вилками, с молотками, с плоскогубцами. Ловить его было невозможно: он скакал, как богомол, уворачивался, выскальзывал. В момент, когда офицер вводил антисонин доктору Миляге, Курнопай выхватил у него из кобуры термонаган.
— Где САМ? Вези к САМОМУ.
— Требование невыполнимое.
Офицер пренебрежительно приспускал длинные ресницы.
— Попрошу за папу и маму.
— Никто не имеет права обращаться к САМОМУ, кроме главсержа Болт Бух Грея, и то лишь телепатически.
— Вези к Болт Бух Грею.
— Он не отменяет приказов, ноздредуйчик.
— Ты обзываться, издеватель? Сейчас прожгу.
Термонаган, наставленный на офицера, вздрагивал в кулаке Курнопая.
— Никогда ты не прожгешь меня.
— Почему думаешь — никогда?
— Смелости не хватит.
— Ты врун. За врунство прожгу.
Офицер попятился, якобы заслониться дверью, Курнопай невольно шагнул за ним. Ударом ботинка полицейский, таившийся возле косяка, выбил у Курнопая термонаган. От боли в руке Курнопай набычился, и как торо сшибает рогами матадора, так он сшиб головой полицейского. Два других полицейских кинулись на Курнопая, но Лемуриха гаркнула: