Сам ты корова
Шрифт:
– - А таранька будет?
– - Конечно.
– - сказал худой и всей своей фигурой изобразил высохшую тараньку.
Они спустились по стертым ступенькам в подвальчик за углом.
– - Забыл тебя спросить, извини ,Миша, как у тебя дела?
– - заполнял паузу в разговоре Фима.
– - А ,-- сказал мой дядя, улыбаясь, -- чем так жить, лучше, не дай бог, умереть.
– - Не дай бог.
– - Подтвердил Фима и тоже улыбнулся.
Они подошли к прилавку, около которого никого не было.
Острым плечом приезжий
– - Ты еще успеешь залезть в штаны. Сюда пригласил я, правда, Фима?
– - Лично я в чужом городе вел бы себя поскромнее, -- сказал Фима, тоже неохотно пряча свою бумажку с нарисованным вождем, который по бабушке имел отношение к этим суетливым людям.
– - Вы тоже еще успеете помочь мне избавиться от глистов. А насчет "чужого города" никак не ожидал такого негостеприимства.
– - Миша чем-то он мне определенно нравится. Он похож на нас, несмотря на отсутствие анфаса. Скажите, вы имеете отношение к этому культурному порту на Черном море, как пишется в учебнике по географии для пятого класса?
Они пили медленно, как чай вприкуску, отламывая по кусочку сушенного бычка, пахнущего лодкой на шестнадцатой станции и ботинками рыбака, что стояли поблизости, и водой, которая ходила туда-сюда по плоскому днищу.
– - С душком!
– - сказал , аппетитно кусая, московский поэт и отхлебнул из кружки.
– - А насчет культурного порта -- правильно написано в географии. Нет больше Одессы. Где Мишка Япончик ? Где Беня Крик?
– - При каждом имени он делал новый глоток.
– - Нет Одессы Бабеля. Чем вы отличаетесь от Жмеринки? Фима, что я не прав? Миша, где налетчица Маня, которая свистела в приличном обществе, и никто не удивлялся этому.
– - Свистела? Пожалуйста!
– - И мой дядя, который быстро хмелел, но после этого мог выпить еще целую бочку, засунул четыре толстых пальца в рот и свистнул так, что стены питейного заведения задрожали.
– - Миша, -- спокойно сказал буфетчик, -- что вы свистите вы ведь не мусор.
– - Боря, я дико извиняюсь, накиньте за это трешку. Но я должен был ему доказать.
– - Дядя кивнул на худого.
– - Вы же слышали, он сказал, что в Одессе разучились свистеть.
– - Не надо платить. Считайте, что я вас угостил этой трешкой. Но, как он говорит, он таки прав. Простите меня, но вы, Миша, и правда не умеете свистеть. Грязные пальцы в рот -- фу, это же не гигиенично. Я уже не говорю, что руки бывают заняты това-ром или вас прихватило по нужде, а тут необходимо свистнуть. Короче -- вот как это делается..
При этих словах буфетчик Боря подогнул язык под верхние зубы, выпучил глаза, как будто звук будет выходить оттуда, чуть присел и засвистел так, как моему дяде и не снилось..
– - Вот это я понимаю.
– - сверкнул глазами гость.
– - Узнаю Одессу, хотя я здесь впервые.
– - Нет, -- сказал Фима-, вам ее еще предстоит узнать. Пойдемте..
– -
– - недовольно спросил Боря.
– - На Привоз!
– - торжественно ответил Фима.
Дорогой они вошли еще в один подвальчик и мой дядя наконец выложил на мокрый прилавок свою пятерку. Их уже обходили прохожие.
У подъездов на вынесенных стульях сидели пожилые люди. Одни играли в шахматы. Другие читали газеты. Около одного ос-тановился Фима. Лица читающего с этой стороны не было видно, его закрывала газета. На всю полосу просвечивала траурная
рамка. Кое-кто из руководства давно себя плохо чувствовал, но когда об этом заговаривали, имени его не называли.
– - Как -- уже?
– - спросил Фима.
– - Нет, Помпиду.
– - Послышалось по ту сторону газеты.
Гость громко смеялся.
– - Да, это не Бердичев.
На втором этаже дома , мимо которого они проходили, полная дама в окне с хрустом ела яблоко, пристально наблюдая за про- хожими.
– - Обратите внимание.
– - Шепнул мой дядя, показав глазами на красотку.
– - Да, -- одними губами ответил худой, -- сикабриозно.
Женщина перестала жевать. Лицо ее сделалось опереточно сердитым. Упершись одной рукой в то место, где у любой другой находилась бы талия, она выдохнула:
– - Сам ты корова.
Поэт уже не боялся своего смеха. А впереди еще был базар.
Привоз был неоднороден. Овощи продавали, в основном, кавказцы. Крытый молочный рынок говорил по-украински.
– - Дядьки, лучше нэма похмилки, як простокваша. Но зато рыбный ряд принадлежал одесситам. Солнце палило вовсю. Гость снял пиджачок и перекинул его через ручку, тоненькую, как барабанная палочка. Нет, нет, судя по интеллигентному лицу, как дирижерская палочка. Сам маэстро шел, будто только что проглотил гобой.
Ошалелая от жары, потная и безразмерная торговка рыбой, тянула на одной ноте: "риба, баби, баби, риба..." Глаза ее навыкате были затуманены, как у кефали, которую она продавала. Ничего не видя перед собой, она ушла в звуки которые переваривало ее лицо.
И вдруг она увидела Светлова. Взгляд ее перевернулся и стал осмысленным. Голос ее сделался твердым:
– - Эй, борэц! Купи рибу! Сто пятьдесят ее килограммов казались двести пятьюдесятью рядом с Михаилом Аркадьевичем.
– - И почем?
– - спросил он, сделав серьезное лицо.
– - А сколько ты дашь? Пять рублей не жалко?
– - Не жалко.
– - Светлов протянул пятерку.
– - Рибу надо обмыть.
Он взял под руки моего дядю и Фиму, и все трое стали проталкиваться к выходу..
– - А рибу?
– - кричала им вслед торговка.
– - Вы забыли рибу!
Приезжий обернулся.
– - Рибы не надо, дюймовочка!
– - Он таки обиделся за борэц.
– - Не успокаивалась торговка.
– - Я не дюймовочка, слышишь, я трехдюймовочка!