Сам о себе

Ильинский Игорь Владимирович

Уже в одной из первых картин, воссоздающей традиционный уютный вечер в семействе Бовари, постановщики спектакля и народный художник СССР В. Рындин сумели подчеркнуть противоположность характеров и вкусов супругов.

За столом, освещенным теплыми, желтоватыми бликами, пьют чай, играют в домино Шарль Бовари (заслуженный артист РСФСР Д. Павлов) и аптекарь г-н Омэ (народный артист Азербайджанской ССР В. Шарлахов). Солидная, темная мебель, красная шапочка с кисточкой, возвышающаяся над сияющей округлой физиономией аптекаря, замедленные движения господина Бовари и, наконец, плотоядный жест Омэ, с удовлетворением кладущего в карман выигранную монету, – все это передает атмосферу полного довольства и блаженного отдыха. И здесь же, в другом углу комнаты, в кресле – хрупкая, мечтательная Эмма (заслуженная артистка РСФСР Т. Еремеева) с глубоким, тревожным взором, а подле

нее с книжечкой в руке стоит бледнолиций молодой клерк Леон (П. Садовский). Колеблющийся огонек свечи озаряет эту группу. Они декламируют чувствительные стихи, говорят о музыке, о любви, перелистывают красочные парижские журналы и жаждут иной, осмысленной, яркой, захватывающей жизни. Т. Еремеева показывает свою героиню не очень темпераментной и не особенно сильной, но одухотворенной и экзальтированной натурой. И мы готовы сочувствовать Эмме, ненавидящей духовное убожество, расчетливость, монотонность, животную тупость мещанского быта. Мы готовы понять и простить ее желание вырваться из плена томительного, однообразного существования.

Д. Павлов рисует образ доброго, любящего, славного малого Бовари. Но они с Эммой духовно совершенно чужие люди. И мамаша Шарля, которую точно, с неожиданными для этой актрисы характерными бытовыми черточками, живописует народная артистка СССР Е. Гоголева, донимает ее сварливым голосом разъяренной кумушки. Эта особа безошибочно чует, что Эмма не та бережливая и разумная подруга, которая может приумножить состояние, поддержать честь добропорядочного лекаря. В эту пору происходит встреча Эммы с помещиком Родольфом Буланже, перевернувшая все ее существование.

Заслуженный артист РСФСР Б. Телегин в соответствии с замыслом спектакля нисколько не идеализирует своего Родольфа. Он четко рисует его самоуверенность, эгоизм, чувственность, пошлость.

Запоминается великолепный сиренево-блеклый туманный осенний пейзаж, созданный художником. Прогулка в лесу. Умоляющий голос сопротивляющейся Эммы и энергичная решимость Родольфа... Не столько страсть, сколько жажда иной, прекрасной, счастливой жизни увлекла Эмму – Еремееву на путь измены и обмана.

Все последующее развитие спектакля рельефно, отчетливо подтверждает закономерность, неизбежность крушения иллюзий и гибели госпожи Бовари в обществе, где каждый готов воспользоваться любой слабостью, ошибкой или несчастьем своего ближнего.

Еремеева – Эмма в любовных сценах кажется несколько искусственной и сентиментальной. Гораздо интереснее, сильнее и самобытнее играет актриса в последнем действии, когда происходит трагическое прозрение госпожи Бовари. Охваченная отчаянием, униженная, обманутая Эмма становится сильной. Гневно кричит она разорившему ее Лере (артист Б. Попов): «...Это бесчеловечно!» Еремеева ярко доносит пробудившееся достоинство своей героини, ее протест, возмущение, сознание вины перед мужем и дочерью, гордость и решимость умереть.

Сурово, жизненно, правдиво проходит сцена отравления и кончины Эммы... Она, по существу, и является закономерным, художественно, эмоционально оправданным финалом спектакля... Однако, к удивлению зрителей, действие продолжается... Зачем? Что нового мы узнаем в дальнейшем? Для чего нужна встреча Шарля с Родольфом? Еще раз подчеркнуть его себялюбие и черствость? Но он давно уже разоблачил себя. Показать страдания и смерть бедняги Шарля? Но ведь это смещает акценты, искажает идею хорошо и верно задуманного спектакля. Все сюжетные, нравственные, социальные задачи спектакля завершаются гибелью героини. Думается, что последующие сцены только ослабляют впечатление от этой в целом типичной картины нравов буржуазного общества, убедительно изобличающей житейскую философию и лицемерную мораль мещанства».

Соглашусь ли я с этими ощущениями от спектакля? Не совсем. Читатель сам разберется в том, что эти впечатления иногда не совпадают с моими замыслами. Но основное ощущение и настроение, которые переданы в статье, – правильные. Главное мое возражение вызывает пожелание окончить спектакль сценами отравления и смерти Эммы. Возможно, что последняя картина, являвшаяся в своем роде эпилогом, может показаться и лишней. Но это поверхностное впечатление. О сокращении этого эпилога было много пожеланий и споров и внутри театра. Мне хотелось в инсценировке передать, так же как и в «Ярмарке тщеславия», полностью содержание романа. Все сокращения необходимо было делать чрезвычайно бережно. Вместе с водой (или, вернее, с первого взгляда лишними страницами) можно выплеснуть ребенка. Флобер не закончил роман смертью Эммы. Он счел нужным написать еще, в характере эпилога, о судьбах

людей, окружавших Эмму. И это необходимо, на мой взгляд, было сохранить, передать в инсценировке. Спектакль начинался картиной, носившей характер пролога. Поначалу вырисовывается вид всего городка Ионвиля сквозь унылый моросящий дождь. Затем наплывом городок сменяется комнатой в трактире, в которой и происходит действие как бы пролога. За окном осенняя непогода, слякоть, продолжает барабанить унылый дождь. Последняя картина-эпилог как бы отделена от спектакля. После смерти Эммы прошло уже достаточно времени. За окном идет уже не дождь, а мокрый снег. На улице такая же слякоть, как и в прологе. Могилу Эммы давно завалил снег, и Омэ собирается, когда он растает, поставить ей на могиле памятник. И так же, как в прологе, с приездом четы Бовари в дождь и непогоду, в этой комнате трактира все началось, так теперь в непогоду и в снежную вьюгу, мы в этой же комнате узнаем, чем это кончилось, узнаем о дальнейших судьбах близких Эмме людей. И уже смерть Шарля и оставшаяся круглой сиротой маленькая Берта становятся конечной точкой спектакля.

«Спектакль прошел тихо, без резонанса, – пишет З. Владимирова в своей книге. – Он занял определенное место в репертуаре, играется довольно часто, на него ходят, но общественное внимание не привлечено к этой работе театра, – должно быть, потому, что в ней нет ничего, что можно впрямую соотнести с дарованием Ильинского. Не совсем понятно, почему он увлекся именно «Бовари», этой грустной историей о том, как сперва омещанилась, стала жертвой стоячего провинциального болота, а потом погибла женщина с душой, одна из тех, что плачут, по словам писателя, в десятках французских селений. По характеру проблемы, по краскам произведение далеко отстоит от Ильинского с его нравственным здоровьем: он призывает «милость к падшим», но там, где это сопрягается с юмором, с комическим смещением обыденных ситуаций.

И действительно, в этом спектакле Ильинский не господствует над материалом, не распоряжается им по-хозяйски, как было с «Ярмаркой тщеславия». До некоторой степени он здесь ведомый: он словно видит свою задачу лишь в том, чтобы донести до зрителя образы Флобера, проиллюстрировать известный роман. Однако чуткое ухо расслышит в спектакле одну из свойственных Ильинскому интонаций. Он раскрывает в этом спектакле какие-то интимные стороны своей личности, которые вообще не любит обнажать. Вспомним, чего стоило ему добиться душевного равновесия в «Старосветских помещиках», где так же, как в «Госпоже Бовари», его заливала, захлестывала волна сочувствия страдающему человеку. Только у режиссера Ильинского не было в запасе тех долгих лет, которые потратил Ильинский-чтец на то, чтобы очистить исполнение гоголевской повести от всякой сентиментальности, от «слезного» подтекста. Спектакль вышел и сразу же стал независим от своего создателя; нечто «слезное» в нем прослушивается, не нарушая, однако, стройности целого.

Со свойственной ему нелюбовью к изломанной психологии и противоречивым натурам Ильинский несколько спрямил линии флоберовского романа, энергично противопоставил Эмму окружающим ее людям. В отличие от Эммы – А. Коонен, которая была и выше среды и ее порождением и во всех своих мечтаниях, в конвульсивных поисках выхода несла на себе печать провинциальной Франции, героиня Т. Еремеевой – чистое создание, которое не выдерживает соприкосновения с житейской прозой. Эта Эмма потому и гибнет, что начало возвышенное, духовное безмерно раздражает обывателя. И флоберовский «городок Окуров» идет походом на Эмму: ее уничтожают, потому что она не от мира сего.

Печать нездешности, отрешенности лежит на облике Эммы – Еремеевой. Она не только не борется за свою жизнь, но как-то мучительно скована; оцепенение владеет ею с момента, когда она вступает в дом Шарля, за которого вышла от отчаяния, оттого, что некуда было ей идти. Так, вероятно, пошла бы за Карандышева Лариса и уехала бы с ним в Заволжье, и умерла бы там от непонятости и одиночества, – русский режиссер Ильинский предлагает русский вариант решения. Эмма знает, что будущее ее – «как темный коридор, в конце которого наглухо захлопнутая дверь». Бледная, устало слоняющаяся по комнатам с томиком Гейне в руках, она почти не улыбается, слабо реагирует на окружающих, сиротливо и зябко уходит в себя. Ни ее неудачливые романы, ни тряпки коварного Лере не захватывают целиком ее душу, не пробуждают надежд на иную жизнь; мелькнет тень чего-то – и тут же отступит перед дурными предчувствиями, снедающими Эмму. Самую смерть героини, отталкивающую у Флобера, Ильинский облагородил, представил как избавление. Жизнь Эммы бессмысленна – и она обрывается.