Сам о себе

Ильинский Игорь Владимирович

Это было тем более грустно, что я, как и все советские художники, забочусь и тревожусь о судьбах советского искусства, живу одними чувствами и мыслями со своим народом. Наши замыслы и свершения органически слиты с установками ведущей и руководящей идейной силы нашего общества – Коммунистической партии.

В то время, когда я работал над Акимом во «Власти тьмы» с Б. И. Равенских и над Фомой Опискиным с Л. А. Волковым, я считал их лучшими режиссерами Малого театра того периода. Несмотря на большие различия между ними, и с тем и с другим я работал дружно, всецело отдаваясь работе, чрезвычайно уважая особенности каждого. Я старался смягчить их противоречия друг с другом и способствовать любому контакту между ними. На мой взгляд, каждый из них был очень ценен для Малого театра.

Б. И. Равенских великолепно показал себя как режиссер во «Власти тьмы», хотя, несмотря на бесспорную удачу этого спектакля, некоторые члены коллектива не принимали постановку и активно выступали против нее. Непонятно, почему эти режиссеры были отпущены из Малого театра. Л. А. Волков перешел на педагогическую работу. Б. И. Равенских был переведен в Театр имени Пушкина. Еще задолго до этого времени бездумно был отпущен из театра такой мастер режиссуры, как А. Д. Дикий, а уже в дальнейшем Б. А. Бабочкин и пишущий эти строки (я не стесняюсь и себя причислить к полезным работникам Малого театра). Это была большая ошибка, так как режиссура в Малом театре оголилась и начались поиски на стороне как режиссеров-гастролеров, так и очередных и главных.

Не мне за этих талантливых режиссеров объяснять причины их отхода от Малого театра. В основе, как мне кажется, лежало отсутствие спокойных творческих условий. Но я в то время как-то не вполне еще осознавал возникшие трудности. Самым дорогим для меня тогда было отношение ко мне коллектива. Чуть ли не единогласно я был избран в выбираемый в то время художественный совет, в дальнейшем был и членом режиссерско-художественной коллегии театра и даже на какое-то короткое время ее председателем.

Новые творческие перспективы манили меня. Я и не подозревал, какие испытания и трудности встретятся еще мне впереди.

Глава XXXV

Первые шаги к режиссуре. Может ли «Баня» идти в Малом? «Ярмарка тщеславия». Экскурс в прошлое и бесконечные экзамены. История инсценировки (почти детектив). Мытарства авторов. Решения спектакля. Помощь товарищей, результаты и отзывы

Любовь коллектива я ощущал не только в дружном избрании меня в художественный совет. На репетициях, в работе, в кулуарах после репетиции я часто делился, в особенности с молодежью, своими советами, своими замечаниями. Я стал предлагать иной раз свои решения и, по сути дела, даже выправлять целые сцены. Режиссеров, как я уже писал, у нас было мало, и целый ряд товарищей, а молодежь в особенности, стали тянуться ко мне за советами и помощью. Я стал замечать, что эта работа доставляет и мне и товарищам большое удовлетворение.

Так как я примерно к этому времени сделал на радио постановку спектакля «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», которая была хорошо оценена, то вдруг я почувствовал некоторый интерес к режиссерской работе.

В радиопостановке кроме работы с актерами меня увлекла и чисто режиссерская работа, касавшаяся ритма, общей атмосферы этого спектакля, использования музыки Гавриила Попова, написанной специально для этой инсценировки. Увлекательность работы заключалась в сочетании музыки с гоголевским текстом в самых разнообразных вариантах, в поисках лучшего ее воздействия. Но самое решение заняться режиссурой пришло не сразу. Правда, была попытка, заключавшаяся в моем предложении поставить силами молодежи в филиале театра «Баню» Маяковского. Для этого у меня даже созрело довольно любопытное решение использовать двойника Победоносикова: показать сценического Победоносикова в пьесе и одновременно тут же отрицающего возможность его существования Победоносикова в публике.

В то время Маяковского со времен Мейерхольда нигде еще не ставили, и мне казалось, что при двояком отношении к Маяковскому, как драматургу, он все же достоин, как лучший советский поэт, воплощения его хотя бы в экспериментальном порядке в филиале академического театра. Мне казалось, что наш классик Маяковский имеет право на место в современном академическом театре, хотя бы в порядке пробы. От этого предложения просто отмахнулись. То, что Маяковский был признан неподходящим для Малого театра, трудно было понять. Но можно. И я постарался понять. Во всяком случае, я не очень настаивал,

а предлагал этот эксперимент довольно робко и не энергично.

Но вот, перечитывая бессмертное произведение Теккерея «Ярмарку тщеславия», которое у нас, кстати, не очень широко знают, на первых страницах вновь столкнувшись с кукольником и его представлением читателю своих героев-кукол, я подумал, что сам автор дает повод к мысли об инсценировке романа. Он сам уже во вступлении к роману облекает его в форму некоего кукольного представления, где герои-куклы далеко не всегда вольны в своих действиях и поступках и где житейская суета сует сопутствует историческим событиям и правит жизненными коллизиями, действующих лиц, которые, по мысли автора, являются лишь марионетками в водовороте страстей, призрачного счастья и лихорадочной власти золота.

Весьма приблизительно, вместе с моей женой Татьяной Александровной Еремеевой (Битрих), я начал думать и мечтать об инсценировке. Примерно около года ушло на кропотливую работу по определению и выяснению главных и необходимых событий, главных линий романа, которые могли бы составить, по крайней мере, четыре-пять спектаклей вместо одного, длительностью никак не более трех с половиной-четырех часов. Было жаль великолепного материала, который нужно было безжалостно выбрасывать, сокращать и в то же время охватить весь роман. Надо было выискивать из этого материала текст для необходимых по инсценировке сцен и диалогов, суждений и монологов кукольника, ставшего в инсценировке стержнем, разъяснителем и философским толкователем всего романа. Самым трудным было включать в ткань Теккерея свой новый текст, делая это незаметно, тактично, во всяком случае, «на уровне Теккерея», не выбиваясь из стиля автора. В первом, более или менее собранном и явно перегруженном варианте оказывалось 140–150 страниц текста, то есть примерно на один час больше, чем это было терпимо для спектакля.

Прежде всего я решил проверить для нас, авторов, степень пригодности нашей работы. Было бы наивно дать эту работу на проверку в Малый театр, где я желал осуществить нашу инсценировку. Можно было сразу запутаться в сумбуре разноязычных мнений, в реальной нужности или ненужности моей затеи, не увидеть настоящее в дебрях всяческой «дипломатии». Трудно самому судить о своей работе, да еще в особенности о работе, которую ты делал впервые и которой в театре никто и не ждал от тебя. Самый же факт участия в ней моей жены и артистки театра мог только усугубить сложность ситуации.

Чтобы ясней понять эти внутритеатральные сложности, я должен немного отвлечься и напомнить читателям, что жизнь моя в Малом театре за тридцать лет моей работы была вовсе не так проста. Конечно, в общем удача в Малом театре мне сопутствовала. Но я должен сказать, что я все эти тридцать лет держал бесконечные экзамены и преодолевал немалые препятствия.

Самый дебют мой в Хлестакове был встречен неодинаково. Справедливость обязывает сказать, что самые мною уважаемые, талантливые и могучие корифеи Малого театра в лице В. Н. Пашенной и П. М. Садовского отнеслись отрицательно к моему дебюту. Это было для меня очень тяжело, так как я всегда относился к ним как к самым замечательным представителям искусства Малого театра. Мое чувство к ним как к художникам было непоколебимо. Во время дальнейшей работы с ними они увидели, что я исповедую в основе тот же символ веры и любви к реалистическому искусству Малого театра, что и они. Именно на этой основе (и если внимательно подумать, то это довольно примечательно), именно с ними у меня возникла большая, искренняя дружба. Пожалуй, даже больше, – любовь художника к художнику и человека к человеку. Уже через несколько лет после моего поступления в Малый театр они стали для меня самыми близкими старшими товарищами и друзьями.

И теперь вижу, что самый трудный, самый важный экзамен я держал перед ними. Перед настоящим Малым театром в их лице.

Когда мне пришлось играть Чеснока в «В степях Украины», то раздались голоса в театре: ну какой же он председатель колхоза, какой же он крестьянин, бывший буденовец. Аркашка, Шмага – вот его дело. Надо было выдержать и этот экзамен перед другими товарищами.

И снова: академик Картавин. Тут уж и руководящие товарищи, узнав о распределении ролей, помогали скептикам. Все хорошо, и пьеса как будто ничего, но академик – Ильинский. Это напрасно.