Сальватор

Дюма-отец Александр

– Посетителей не было. Но я получил письмо, и оно меня очень огорчило, Петрюс.

– Так я и думал. Могу поспорить, что оно было от маркизы де Латурнель.

– Этот легкомысленный тон недопустим, Петрюс. И позволь заметить тебе, что ты недостаточно уважительно относишься к двум старым людям.

Петрюс, который уже было уселся на складной стул, вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной.

– Извините меня, дядя, – сказал он. – Вы меня пугаете! Ни разу вы не говорили со мной таким суровым тоном.

– Это оттого, Петрюс, что у меня не было повода высказать вам

таких серьезных упреков, которые я собираюсь сделать вам сегодня.

– Поверьте, дядя, я готов с покорностью их выслушать. Испытывая глубокое к вам уважение, я особенно сожалею о том, что я их заслужил. Ибо, коль скоро вы меня в чем-то упрекаете, дядя, я этого заслуживаю.

– Об этом вы сейчас сможете судить сами. Прошу вас, Петрюс, со всей серьезностью выслушать то, что я вам сейчас скажу.

– Слушаю.

Генерал знаком показал племяннику сесть. На что тот знаком же попросил разрешения остаться стоять.

И таким образом он приготовился, как преступник, выслушать приговор своего судьи.

Глава LV

В которой Петрюс видит, что предчувствия его не обманули

Граф Эрбель устроился поудобнее в кресле, поскольку этот старый сибарит любил читать морали, чувствуя себя в непринужденной обстановке.

Петрюс следил за ним с некоторым беспокойством.

Граф достал из кармана табакерку, с наслаждением втянул носом щепоть испанского табака, сбил щелчком с жилета упавшие на него ароматные крошки и вдруг полностью переменил тон и манеры.

– Ну, дорогой племянник, – сказал он, – так-то вы следуете советам вашего доброго дядюшки?

На губах Петрюса вновь появилась улыбка, сменившая подобающее обстоятельствам выражение лица.

– Каким советам, дорогой дядя? – спросил он.

– Гм… Относительно мадам де Моранд.

– Мадам де Моранд?

– Да.

– Клянусь вам, дядя, что я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы не болтливы? Хорошо, молодой человек! Это – добродетель, которой мы в свое время не отличались. Но она в других мне нравится.

– Дядя, я клянусь…

– В наше время, – продолжал генерал, – когда молодой дворянин из приличного рода имел несчастье родиться младшим в семье, то есть когда у него не было ни гроша, а он был красивым и хорошо сложенным парнем, он умел извлечь из этого выгоду для себя. В случаях, когда природа щедро награждает человека, а Фортуна к нему неблагосклонна, надо уметь использовать дары природы.

– Дорогой дядя! Признаюсь, я все меньше и меньше вас понимаю.

– Да хватит притворяться! Уж не хочешь ли ты уверить меня в том, что ты не видел «Школу буржуа»?

– Я видел эту пьесу, дядя.

– И не аплодировал маркизу де Монкаду?

– Аплодировал, поскольку Арман прекрасно исполнял эту роль. Но не его герою.

– Ах, так! Вы, значит, святоша, господин племянник?

– Да нет, дядя. Но оттого, что мужчина святоша, дойти до того, чтобы брать деньги от женщины…

– Ба! Дорогой друг! Когда мужчина беден, а женщина богата, как мадам де Моранд или графиня Рапт…

– Дядя! – воскликнул, вставая, Петрюс.

– Прекрасно, племянник, прекрасно! Это теперь

не в моде! Не будем больше об этом, мода меняется. Но что я должен подумать: четыре месяца тому назад, когда я в последний раз был у тебя, я видел твою мастерскую, увешанную твоими эскизами, и примыкающую к ней комнату, за порядком в которых следила привратница, торжественно называемая горничной. У твоей двери я вытирал ноги о несвежий половичок. Ты совершенно спокойно отправлялся пешком в Латинский квартал для того, чтобы поужинать за двадцать два су у Фликото. И я говорил себе: «Мой племянник – бедный художник, который зарабатывает кистью четыре-пять франков, не желает влезать в долги, не хочет сидеть на шее у своего бедного отца. Мой племянник – честный парень, но простоват. Следовательно, я должен дать моему племяннику хороший совет». И я даю ему совет, как мсье де Лозун советовал своему племяннику. Я ему говорю: «Парень, ты красив, элегантен. Вот твоя принцесса. Она – не герцогиня Беррийская, не дочка регента, но она купается в миллионах…»

– Дядя!

– Я снова прихожу сюда и вижу дворик, превращенный в сад, цветник с редкими растениями… О! Вольеру с птицами из Индии, из Китая, из Калифорнии… Конюшню, в которой стоят лошади стоимостью в шесть тысяч франков и упряжь с гербами семьи Куртенэ… Ох, ох, ох! Я поднимаюсь наверх обрадованный, думая про себя: «Отлично, мой племянник – смышленый парень, а это лучше, чем быть просто талантливым человеком». Я вижу наверху ковры, мастерскую, как у Гро или Ораса Берне, и думаю: «Ну, теперь все идет, как надо!»

– Я вынужден с сожалением сказать вам, дядя, что вы полностью ошибаетесь.

– Значит, все плохо?

– Нет, дядя. Но я прошу вас поверить мне, что я слишком горд, чтобы быть обязанным всей этой роскошью, с которой вы соизволили меня поздравить, кому-то, кроме себя самого.

– А, черт возьми! Понимаю: тебе заказали картину и заплатили вперед?

– Нет, дядя.

– Тебе поручили расписать ротонду церкви Мадлен?

– Нет, дядя.

– Тебя назначили придворным живописцем Его Величества Российского Императора с жалованьем в десять тысяч рублей?

– Нет, дядя.

– Значит, ты залез в долги?

Петрюс покраснел.

– Ты выдал векселя седельщику, каретнику, мебельщику. А поскольку ты выдавал им векселя на имя барона Эрбеля де Куртенэ и известен, как мой племянник, тебе дали все в кредит.

Петрюс опустил голову.

– Но знай, – продолжал граф, – и запомни хорошенько: когда все эти люди явятся ко мне с векселями, я им скажу: «Барон Эрбель? Я такого не знаю!»

– Дядя, будьте спокойны, – сказал Петрюс. – Они никогда к вам не явятся.

– А к кому же они придут?

– Ко мне.

– И когда придут, ты сможешь с ними расплатиться?

– Смогу.

– Сможешь, проводя половину дня в лесу для того, чтобы встретиться там с графиней Рапт, каждый вечер находясь в «Опере» или в театре «Буффонады» для того, чтобы поклониться там графине Рапт, а каждую ночь проводя на балах для того, чтобы пожать ручку графини Рапт?

– Дядя!

– Ну да, правду выслушивать не очень приятно, не так ли? Но ты должен ее выслушать.