Салтана-соль

Козлова Анна Юрьевна

Я долго следил за беготней Сельвина. Потом мне все наскучило — я задремал. Меня разбудил Мальчик. Он вошел в столовую и устало сел на стол. Мы молчали. Пристально вглядывались в его лицо и пытались найти на нем глаза. Я почему-то вспомнил, что никто из нас не знает, какого они цвета.

— Что с ней? — волновался Сельвин.

— Она истекает солью, — ответил Мальчик дребезжащим от тоски голосом. — Везде соль, — продолжал он, обращаясь ко мне, — на полу, на кровати, на одеялах… горы соли, они растут. Дверь уже открывается с трудом, окон не видно за солевым налетом, сталактиты соли свисают с потолка… Везде соль… Она не кончается, не кончится.

Соль похоронит нас всех, засыплет, как белая земля… Как холодная земля поглотит наши…

— Стихи напишешь у себя, — оборвал я.

Сельвин посмотрел на меня с непонятной укоризной.

Всю ночь мы боролись с солью. Собирали ее в огромные мешки, складывали на тележки, ссыпали в ведра, горшки, вазы, шляпные коробки. Выносили из дома. Соль все время прибывала. В самом углу сада, между двумя отяжелевшими от янтарных плодов грушами Сельвин с Мальчиком вырыли огромную яму. Я выбрасывал в нее соль. С деревьев все время падали груши и били по голове. Я почти не замечал этого.

Первые лучи солнца осветили небо. На горизонте забрезжил перламутровый рассвет. Мы в ужасе заметили, что от нашего дома по всему саду виднеются белые тропинки. Я схватил запыленную метлу и начал судорожно размахивать ею, пытаясь смести соль в траву. Побагровевший от бессонной, полной бессмысленной и изнуряющей работы ночи, Сельвин закидывал соляную яму листьями. Он хватал их в охапку дрожащими руками и все время кидал куда-то не туда.

Когда утро пробудило всю деревню, мы заперлись в доме. Попросили Мальчика сварить кофе, а сами поплелись в гостиную.

— Если бы это было золото или хотя бы серебро, она бы сделала нас всех миллионерами, — безразлично сказал Сельвин.

Он, как ртуть, растекался по креслу всем своим тощим телом.

— Даже перец, на худой конец, или кориандр, или мелисса, — согласился я, перебирая диванную бахрому онемевшими пальцами.

— Когда придут слуги, я скажу, что мы уезжаем на целый день и они нам не нужны, — решил Сельвин.

Даже двенадцать чашек крепчайшего кофе (Мальчик сварил его так, как будто собирался оживлять мертвецов) не смогли взбодрить нас. Мы проспали в гостиной весь день. Всем троим нам снился один и тот же сон. Как будто наши тела стали плоскими, как бумага, и легкими, как пух. Дувший из распахнутого окна ветер подхватил нас и прилепил к стене. Мы постепенно срастались с обоями, становясь частью странного рисунка. Так и застыли, уцепившись за хвост повисшего над пропастью пьяного слоненка.

Когда мы проснулись, было уже темно. В затопленном (кем?) камине потрескивали дрова. Огненные языки лизали каминную решетку. Мы с Сельвином были в комнате одни. Я с удивлением заметил, что он успел переодеться в дорожный костюм, хотя утром, перед тем как заснуть, был в деревенских брюках — Сельвин любил стилизацию — и вельветовой куртке.

В гостиную вошла Салтана. Она была в муслиновом платье цвета экрю. В руках держала широкополую шляпу с вуалью.

— Наконец вы вернулись! — Она театрально всплеснула руками. — Я уже начала бояться, что вы забыли — нам сегодня уезжать. Я отпустила слуг, дилижанс готов.

Она (довольно грузно) повернулась на серебряных каблуках и вышла из комнаты. Я с изумлением посмотрел на Сельвина. Судя по всему, он думал о том же, о чем и я.

— А где Мальчик? — спросил он, тупо глядя на свои начищенные сапоги.

Я заметил, что тоже одет по-дорожному.

Ответ на все вопросы могла дать лишь Салтана. Но сейчас она, видимо, играла свой мазохистский

бенефис. Щелкала серебряными каблуками, встряхивала шляпой с вуалью. Эдакая хранительница секретов, которые унесет в могилу.

Мы поднялись с жалобно скрипнувших кресел. В дверях Сельвин приблизился ко мне и сдавленно прошептал:

— А где… соль?..

Я пожал плечами и поднялся в свою комнату. На лестнице услышал, как Сельвин трясущимися руками стучится к Салтане.

— Милая, — услышал я и поморщился, — с тобой все в порядке?

— А что может со мной случиться? — донесся голос Салтаны.

Я представлял, с каким лицом, с какой мнимо радушной улыбкой она произносит эту фразу.

— Где Ален? — тупо спросил Сельвин.

Я услышал, как Салтана (очевидно, в гневе) топнула каблуком.

— Я надеялась, у тебя хватит такта никогда не спрашивать меня об этом человеке! — взвизгнула она.

Всю обратную дорогу мы почти не разговаривали. Каждый был поглощен воспоминаниями о необъяснимых событиях в Шенау. Салтана, видимо, сожалела о своем истеричном визге — Сельвин оскорбился. Она все время плакала, уткнувшись в лисью накидку. Вскоре та ссохлась от солевого налета и стала похожа на облезлый собачий хвост. В Берлине она выкинула из окна свой набор солонок. На германской границе плюнула в предложенное шампанское. На подъездах к Варшаве чуть не выбросилась на рельсы.

Через несколько дней после возвращения домой мне пришлось отправиться в Краков к сестре. Она родила сына и приглашала меня на крестины.

Я уныло стоял в костеле с красным (его вид даже напугал меня) племянником на руках. Мне нестерпимо хотелось закурить. Сестра превратилась в какую-то отвратительную клушу. Казалось, родив ребенка, она разучилась разговаривать. Только издавала невнятные звуки над колыбелью. Мне ничего не оставалось, как бродить по кабакам с ее мужем. Мы играли в бильярд и пили почему-то мадеру. Домой возвращались к утру. Сестра, как безмолвная мученица, поджимала губы. Но быстро забывала о наших проступках, услышав очередной вопль. Бросалась в комнату, где лежал ребенок, — совала ему распухшую, пожелтевшую грудь.

— Я с ней уже полгода не спал, — пожаловался мне ее муж (любитель мадеры и бильярда), когда мы стояли на вокзале.

Я с интересом посмотрел на него.

Проклятый поезд никак не мог подъехать.

— Заставь, — посоветовал я.

Поезд медленно подползал к перрону.

— Как я могу ее заставить? — В его интонациях было что-то от Сельвина.

— Неужели ты ее хочешь? — спросил я.

Поезд почему-то опять остановился. Муж сестры тупо смотрел на меня.

— Хочешь туда, где было это красное… — Я не знал, как сказать, все-таки речь шла о его сыне. — У нее там все растянуто, все в крови, в царапинах… — Я повернулся и положил руку ему на плечо. — Хочешь спать с ней под эти вопли? Она тут же вскочит и побежит, вложит ему в рот одну из этих огромных грудей…

— Я все время об этом думаю. — Он с благодарностью пожал мне руку.

— Просто ты женился на одной женщине, — я покосился в сторону стоявшего, как скала, поезда, — а она стала другой… Найди себе хорошую теплую девочку, не рожавшую девочку…

Взвыв, поезд подъехал к перрону. Я кивнул мужу сестры и запрыгнул в вагон.

Я вернулся в Варшаву. На следующий день ко мне пришел Сельвин. Сообщил, что Салтана опять с фон Шницким.

— Она сказала, что очень по тебе скучает, — растерянно передал он. — Она просила отдать тебе записку.