Сало

Ольга в который раз перевернулась на другой бок, раздражённо вздыхая. Кровать неудобная, постель колючая, ноги приткнуть некуда и в животе урчит. Не уснуть! Нет, не уснуть! Невозможно уснуть! Давненько не мучила молодую, самостоятельную женщину бессердечная, коварная бессонница, но сегодня дело понятное! Уже и билет на завтра куплен, и встреча назначена, но тревожно, бесконечно тревожно и волнительно. Не так часто Ольга с предметом своих любовных грёз знакомилась. Точнее, никогда. Да и забыла уже, что такое мужская ласка, если честно. Вдруг он поцеловать её захочет? Или ещё чего, когда вдвоём останутся.

С НИМ вдвоём придётся длинную ночь коротать, едет-то городская гостья с ночёвкой. Обязательно что-то будет, не отвертеться. От одной мысли бросало в липкий, горячечный пот.

Он продавал на рынке мясо. Огромный, похожий на медведя-гризли седовласый мужик равнодушно взвешивал куски свинины на товарных весах, не глядя в глаза покупателям. Уже тогда, разглядывая крепкие мужские руки, со вздувшимися от физической работы венами, сорокалетняя, беспросветно одинокая Ольга невольно задерживала сбивающееся дыхание и нервно сглатывала предательски обильную слюну, а однажды…

Он замешкался с полиэтиленовым пакетом и случайно поймал крепкой хваткой лапой тонкие Ольгины пальчики… И сухонькое женское тело с невнятными округлостями и невразумительной талией вспыхнуло поистине адским пламенем, грозившим спалить весь мясной павильон к чёрту. Сердце вздрогнуло, на пару секунда остановилось и… застучало в ритме фокстрота. Мужчина поднял на раскрасневшуюся от пережитого потрясения покупательницу внимательные светло-серые глаза, заглядывая в самую душу, и застенчиво улыбнулся. Виноват!

– Покупайте, женщина, сало. Солёное сало. По рецепту моей покойной бабушки. Покупайте, не пожалеете! – произнёс мясник низким, бархатистым, будоражащим внутренности голосом и… насмешливо подмигнул.

– Ну, как тебе с Аллой? Понравилось? – пьяный мужской гогот разносился по степи громовыми раскатами. Пахло навозом и горькой полынью.

– С Аллой? – отозвался чей-то хриплый, прокуренный голос откуда-то из разнотравного, дурманящего и без того хмельную голову бурьяна.

– С Аллой… с аллой, сало, сало…

Аллка в последний раз принюхалась и… вырубилась.

Её покойная бабка солила свиное сало в фирменном рассоле с ароматным чесноком. Не было на селе сала вкуснее. Торговала, да. За то и не любили. Покупали односельчане вкусное сало, ели с удовольствием и… проклинали. За то, что хата с новою крышею, за то, что супруг работящий, да вежливый, за то, что руки золотые и всё, к чему прикасалась, цвело и пело.

Зато внучку любят. Все кому не лень любят. Все-все-все, на селе и за пределами. Всех Аллка устраивает. Всем нравится. Всем интересна. Кроме мужа… Да и пошёл он! Мужиков на свете много.

Аллка очнулась от того, что качается. Всё качается. Чьё-то тёмное лицо висело над ней и шумно дышало. Чёрт, наверное. Луну загораживает. Сгинь, подлый, на луну хочу посмотреть! Чёрт сладко засопел и отвалился. Луна. Полная. Огромная. Нереальная.

Алла лежала в траве, как богородица. Светлая и звонкая, чистая и святая. И на полную луну смотрела, слезами истекая. От радости ли плакала или просто?

– Ну, как тебе с Аллой? Сало… сало…

Вот бы отведать того возмутительно вкусного, вызывающего зависимость и зависть, бабкиного сала. Всё бы Аллка за то отдала! Бабушка милая, любимая! Только она на всём свете Аллочку понимала!

– Ну, ты чего тут? Ляг на живот, говорю. Сзади хочу! Эй, слышь ты? Совсем бухая…

Чьи-то неласковые руки грубо перевернули Аллку

на живот. Луны не стало. Только полынь горькая, противная… и тыкается сзади кто-то тяжёлый. Словно могильной плитой желудок придавило. С громким, всполошившим сидевшую неподалёку перепёлку, звуком Аллку вырвало.

– Фу, блядь, блюёт она! Не могу…

Стало легче. Надо приподняться! Воняет. Алла слегка приподнялась на слабых руках и с трудом откатилась в прохладный бурьян, стёсывая правый бок. Платье-то где? А нужно оно, платье? Срать она хотела на платье, и на них всех! Даже хорошо, что облевалась, может отстанут и проспаться дадут. Ночи в июле жаркие, душные. В ночь дождя не будет. Смышлёная Аллка, вроде ведуньи, похлеще синоптика о погоде расскажет. Завтра поговорит. С ними со всеми. И с ними. И со всеми. И с мужем. Если сможет…

Пробуждение было тяжким. Утреннее солнышко уже показалось над горизонтом, обещая ясный и погожий денёк. Скоро хозяйки коров погонят. А Зорька не доена! Аллка тяжело вздохнула, неторопливо поворачиваясь. Корову жалко, первый год, как отелилась. Молодая совсем. Заболеет маститом – молоко медным тазом накроется. А ветеринар местный – алкаш бестолковый. Ему хоть чем скотина заболеет – забивать советует. Тьфу.

Встать. Надо встать. Бедная Зорька с вечера не доена. По возможности одеться. Платье где? Ой, чёрт с ним с платьем. Аллкина изба на окраине, добежит до заднего двора, не впервой. Только б подняться. Поросятам дать, корову выгнать… Как же пить хочется.

Еле-еле на дрожащих от похмельной слабости ногах Аллка поднялась во весь рост и бессознательно потянулась всем своим ядрёным, ладным и складным телом. Девка она была ого-го: кровь с молоком, самогон с хреном! Ничто её не брало, ничто не убивало, здоровья у Аллки, на бабкином сале вскормленной, до чёрта! В районе груди что-то неудобно путалось. Лифчик расстёгнутый! Фу ты – ну ты. Глядишь, так и всё бельишко найдётся. Аллка подмигнула солнышку игривым карим глазом. По-утреннему свежий ветерок приятно холодил аккуратный, по-девичьи плоский животик. Хорошо, что вчера вырвало, всё полегче сегодня. Привкус во рту отвратительный, горький. Воды бы.

Возле загона для быков корыто с водой стояло. Пастух скотину гонит, сюда приводит. В жару скотине без питья никак нельзя, а пруд далеко. Попьёт корова или овца живительной влаги и побежит на вольные луга бодрее. И Аллка попьёт и взбодрится! Если дизентерию не подхватит.

Только б не встретился никто, лишней болтовни не нужно. Замужняя двадцативосьмилетняя женщина и сама в своей жизни непутёвой разберётся, без подсказок. О ней и так по селу нецензурные байки ходят. Люди – они такие. Им лишь бы брехать, да за спиной хихикать.

Сделав несколько неуверенных шагов Аллка нашла свой белый босоножек. Вовремя, по колючей траве босиком идти неприятно. Второй-то где? И платье бы надеть, а то голой жопой на всю округу сверкает, как солнечным зайчиком. Жопа-то нормальная, на античную статую похожа, но люди у них в Лебяжьем тёмные, необразованные, поймут едва ли. Второй босоножек нашёлся быстро и неожиданно. Он уже на стройную ногу надет и на все застёжки застёгнут. У женщин в Аллкиной семье ножки красивые, с тонкой щиколоткой – фамильное! Она попыталась, было, обуться, задирая одну ногу повыше, но не удержала равновесия и упала в высокую, подсушенную беспощадным солнцем траву с разочарованным вздохом. Голова хмельная, спирт не выветрился. Безобразие. Впрочем, сидя обуваться гораздо удобнее, хоть античной заднице и колко.