Салажонок
Шрифт:
– Аэроплан!
– не выдержал Суслов.
– Плевать, - ответил Васька и в самом деле сплюнул за борт.
– Не увидит.
– Увидит. Мачты-то выше тумана стоят. Еще как увидит!
Из сплошного молочного дыма торчали мачты беззащитного флота. Летчик мог бить на выбор. Это была гибель.
Васька посерел и повернулся к Ситникову, но не понял - Ситников улыбался:
–
В тумане звук изменяется, приходит с неверной стороны и неверного расстояния, сбивает и обманывает, но Ситников определил правильно. Две минуты спустя к борту "Смелого" подошел "Зоркий" с начальником дивизиона. Он возвратился из глубокой разведки и привез новость: белые ушли, не оставив у косы даже дозора.
Рисковать переходом через заграждение было бессмысленно. Неприятель мог уйти до самой Керчи - ищи его по всему морю. Оставаться на позиции тоже было ни к чему. Флотилия снялась и легла на Таганрог. Дивизион истребителей отпустили вперед. Он больше всех нуждался в отдыхе.
Привычным средним ходом трясло моторы, по-привычному скользила навстречу длинная волна, завиваясь плыл туман. В который раз Васька молча смотрел вперед, в который раз думал все о том же.
Когда на совещании говорили про мариупольскую измену, Гад Безенцов точно перепугался. Почему? Почему Дудаков после рассказа комиссара повторил: "Дача Манганари"?
– Туман, - прошептал Васька.
– Манганари, - и вздрогнул. Он вдруг вспомнил: так Безенцов называл в Мариуполе толстого человечка. Вот где предательство!
Гад Безенцов стоял по ту сторону рубки, темный, с искривленным ртом. Все тело охватило желание броситься, ударить, уничтожить, даже руки задрожали, но Васька не пошевельнулся. "На походе шуметь не годится. Пусть сперва доведет до порта". И неожиданно пришло сознание: "Именно так поступал комиссар Дымов. Он тоже знал и тоже ждал до конца".
Конец наступил на стенке Таганрогской гавани. Дымов еще не вернулся с моря, но Дудакову Васька верил не меньше. Он прямо подошел к нему и прямо рассказал.
Дудаков слушал молча... Когда-то в корпусе он сидел
– Так, - провел пальцами по бороде, сказал: - Он жил на даче Манганари, и отвернулся.
Туман над портом редел. С востока постепенно наступала темнота. Вдалеке на рейде поблескивали огни - клотиковыми фонарями переговаривались корабли возвращавшегося флота.
Почему начальник молчал? Неужели выпустит? Тоже офицер, неужели тоже продаст? Васька держался из последних сил. Это было самым трудным из всех испытаний, но он его выдержал.
– Ситников!
– позвал начальник дивизиона истребителей и, когда Ситников появился на стенке, приказал: - Безенцова под конвоем направить в Особый отдел. Сообщить: донесение пришлю дополнительно.
– Есть!
– И Ситников повернулся кругом. Дудаков положил Ваське руку на плечо:
– Пойдем, Салажонков. Погуляем.
Они молча пошли по пустынной стенке - начальник дивизиона и самый младший из всех его подчиненных; огромный широкоплечий человек и мальчишка, боевые товарищи. Безенцова Васька больше не увидел.
Зато он увидел много другого. Вместе с Дудаковым он был на "Знамени" в обратном походе флота на Мариуполь. Белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала. "Знамя социализма" шел впереди, пробивая дорогу в сплошных льдах прямо по минному заграждению.
Он увидел, какой бывает человеческая доблесть, когда команды кораблей голодали, замерзали наверху на вахте и внизу в нетопленных трюмах, но шли вперед.
Когда от садившегося льда мутными столбами воды рвались мины, корабли не сворачивали со своего курса.
Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденными от врага. Тот же холод осени двадцатого года, чуть не погубивший флотилию, сковал Сиваши и дал победу красным войскам Перекопа.
Он остался на флоте и сам стал командиром.