Салават Юлаев
Шрифт:
— Семка, хошь табачку? — внезапно спросил он.
— Милость твоя, Листратыч, то дай потянуть, — отозвался Семка, не таясь от капрала.
— Ты, сказывают, затем и бумагу поднял с дороги, чтобы табачку покурить, — усмехнулся тот.
— За тем-то и поднял, — подтвердил пленник.
— А что в ней писано было? — спросил капрал.
— Ты башкирца спроси, Салаватку. Ему давал барин читать — по-татарски ведь писана, — притворился незнайкой пленник.
— Слышь, Салаватка, про что бумага? — обратился капрал к
— Царь Пётра письмо написал к башкирцам. Землю, волю даёт, реку, лес, начальников убивать велит царь.
— Какой же он царь, коль велит начальников побивать?! — усомнился капрал.
— Они его тоже ведь не жалели, значит! — сказал Салават.
— Точно, что не жалели, — признал и капрал. — А что же он одним башкирцам письмо прислал? Царь-то русский, а письмо башкирцам?!
— Видать, он ко всем народам писал. У народов ведь разные нужды, — вмешался Семка. — Кому чего надо, того тем и жалует.
— А сказывает начальство — не царь он, Пугач, беглый каторжник, рваные ноздри! — сказал капрал.
— Тьфу, брехня-то! — не выдержал Семка. — Каки таки рваные ноздри?! Да я его, как тебя, видал! Образом благолепен, бородка, усы черноваты с русинкой. Очи кари, обычаем прост, аж до слёз…
— И грозен? — спросил капрал, уже поддаваясь искреннему тону пленника.
— Кому-то и грозен, а кому-то и милостив. Люди разны, и милость и грозы под стать человекам!
— Стало, письмо-то… Не на дороге нашёл! — качнул головой капрал. — И говорил он с тобою, с солдатом беглым?!
— Не токмо что говорил — из царских рук чарку я принял, — увлёкся Семка, — за ручку с царём витался и лобызал его ручку, манифесты своею рукой он мне дал, а как в дорогу послал, то сам государь меня обнял и в уста целовал.
— Мать честна! — удивился капрал. — Чай, мёдом пахнет, как целовал?
— Водкой да луком. Дух чистый русский! — сказал Семка. — Поручика чин на мне нынче.
— Ну, брешешь, Семён! Каков уж ты, братец, поручик?! Из беглых солдат — во поручики!.. Бога побойся, собака! — рассердился капрал.
— Искали бумаг у меня господа, а заветную разыскать не сумели, — признался пленник. — На привале ты сам прочитай, покажу, то не скажешь — брешу!..
Капрал замолчал. Как ведь знать — не накликать бы лиха! Вдруг вправду был беглый солдат, а теперь офицер… благородие!
— Хоша б посмотреть своими глазами на царский подпис… Эх ты! Не сберёг такую бумагу — поручик взялся! — укорил капрал.
— А бумага в бакете у Салаватки лежит, печатью её припечатали да в бакет заложили, — утешил Семка.
— Неужто вправду? — спросил капрал.
Салават молча вынул пакет, показал капралу и спрятал обратно в шапку.
— Мать честна-то! А что, кабы нам почитать? — заикнулся капрал.
— По-татарски ведь писана — как ты читаешь! — со злостью откликнулся Салават, которого самого замучило
— Ведь ты почитаешь, а мне-то по-русски скажешь, — с усмешкой сказал капрал.
Салават не понял, притворно он так говорит или в самом деле хочет узнать, что в бумаге. А может, поймает на слове да и свяжет, как Семку.
— А ты сам печать ломать будешь, с орлом, на бакете? — так же насмешливо спросил Салават, чтобы не понять, нарочно он говорит или вправду.
— Дурак ты, я смехом сказал! Береги бакет, коли начальство тебе вручило! — поучающе заключил капрал и отъехал в сторону от Салавата и Семки.
— В каком месте держать поворот на царску стоянку? — спросил вполголоса Салават у Семки.
— За рекой Казлаир, — так же вполголоса буркнул и пленник.
— Далеко ещё?
— Так ехать, то завтра в полдни доедем.
Салават прояснел: впереди оставалась ещё ночёвка и ночная беседа со своей сотней. Если не согласятся с ним свои, то он рассчитывал бежать ночью к царю, захватив в провожатые Семку.
Они остановились в селе при переправе через речку Мелеус.
Избегая преждевременной встречи с войсками, под предлогом опасения от казаков, Салават запретил разжигать в поле костры, и вся тысяча человек разместилась у жителей, кроме тех, у кого были с собой для похода захвачены коши. Их было немного, почти у одних лишь башкир Салавата, оседлые же тептяри и мещеряки не везли при себе кочевого добра и устроились на ночь по избам, клетям, сеновалам и по овечьим закутам. Капрал и солдаты держали караул вокруг лагеря.
Кинзя привёл ночевать к Салавату в кош самых верных и молодых из тех, что прискакали к его кошу по первой вести о приходе солдат на кочёвку. В кош Салавата поместили и Семку, и в темноте, под свист осеннего ветра и щёлканье капель дождя по кошам, Салават открыл свой замысел кучке товарищей.
— Жягеты, я был как тот листок, который хотел странствовать и призывал бурю на весь лес. Я думал, что дуб не сможет расти без меня и полетит по ветру за мной, и я чуть не сгубил вас всех, — сказал Салават. — Я задумал обманом вас увезти к казакам, к царю и чуть не выдал всех головой царице…
— Зачем обманом? — спросил Салах.
И Салават узнал голос того, кто в первый ночлег поутру шептался в коше.
— Ты же нам рассказал про царя. Мы считали теперь, что ты ему изменил, и сами собрались уйти к царю.
— Если б ты стал нас держать, тебе не уберечь бы своей головы, — поддержал Салаха Кильмяк.
Тогда сказал Мустай:
— Зачем нам царь! Пусть царь дерётся с царицей. Выберем хана, как указал султан. Прогоним русских и станем жить, как отцы.
Начался спор.
Выставленные в дозор двое юношей бродили всю ночь под дождём у коша, чтобы не услышал никто из чужих этого спора.