Салават Юлаев
Шрифт:
— А где же твои гости? — спросил он.
— Какие гости? Нет никаких гостей! Что ты! Мало ли что наболтает народ — ты не слушай! — залепетал старик и через миг позвал: — Душно тут. Идём посидим возле коша…
Салават удивился, но не высказал никаких подозрений. Он знал, что лучший друг Рустамбая мулла Сакья, и решил дознаться о незнакомце через Кинзю.
— Кинзя, кто живёт у Рустама? — врасплох спросил он толстяка.
Кинзя растерялся.
— Почём я знаю! Я не хожу к Рустамбаю. Откуда мне знать! — сказал он, покраснев и надувшись.
Кинзе
— А ты мне открыл свою тайну?!
— Я все тебе рассказал по правде.
— Все как есть?
— Все как есть.
— А зачем же ты мне не сказал, что ты у русских крестился? Все знают об этом…
— Кто сказал тебе?! — вспыхнул Салават.
— Все говорят… Бухаир говорит.
— Я писарем быть не хочу — что мне креститься! — огрызнулся Салават. — Ты веришь ему?
— Все говорят, что ты забываешь исполнять молитву, да и во всём как русский…
— Чего болтаешь?! Не стыдно! Если так, не ходи в мой кош! — накинулся Салават. — Иди к Бухаирке…
— Зачем пойду? Никогда к нему не хожу, — возразил Кинзя. — А про турка что знаю?! Живёт турок, письмо повезёт султану… Чего ещё?! Ничего я не знаю, что ты пристал!..
Сколько ни пытался Салават, вытянуть из Кинзи подробности о приезжем турке было немыслимо. Он ссылался на то, что мулла таится и от него.
Когда после этого Амина упомянула имя Гульбазир, Салават отмахнулся.
— Твою Гульбазир Рустамбай отдаёт за турка, — сказал он.
— Она не идёт за него! — откликнулась с живостью Амина. — Ехать через море боится, и страшный он — нос как крючок, глаза чёрные, зубы блестят, как у волка, а ноги кривые… Он едет один назад. Вот только ещё мулла Рахмангул приедет из Верхних Кигов, прочитает письмо к султану, подпишет — и турок поедет назад.
Салават в душе хохотал над самим собой: он ходил подслушивать и следить, допытывался у Кинзи, а его Амина знала больше, чем все…
— А за меня пойдёт Гульбазир? — смеясь, спросил Салават у Амины.
— Рустамбай не пустит. Он говорит — ты крестился… Она бы пошла, — был ответ. — А ты хочешь взять её в жёны? — ревниво спросила Амина, снизу заглядывая в глаза мужа. — Тебе не довольно меня одной?
— Я пошутил, — откликнулся Салават.
«Писарь говорит — ты крестился!..»
И только теперь Салават подумал о том, что в последние дни все меньше народу съезжалось к нему для беседы, уже не так охотно расспрашивали его о странствиях и о бывальщине соседних земель. Салават понял, что, опасаясь его влияния в народе, Бухаир пустил слух о том, что он крестился и стал русским; и писарь победил — от мнимого отступника мусульманской веры многие отшатнулись, хотя и не явно, но всё же так, что можно было заметить. Теперь он всё понял… Он решил не сдаваться писарю и готовить народ к битвам, которые вот-вот должны были грянуть…
Лук Ш'гали-Ш'кмана по праву принадлежал Салавату,
Лучник сидел не один — Бухаир был у него в гостях. С приходом Салавата он тотчас вскочил с паласа.
— Мне время идти, — сказал он и торопливо вышел.
— Ты был с ним в ссоре, — сказал Салават Бурнашу.
— Война одних ссорит, других мирит, — ответил старик.
Салават заметил у него множество готовых луков.
— Для кого делал? — спросил Салават.
— После дождя на глине видали пять волчьих следов. Пятиногий волк приходит всегда к войне, а на войне нужны луки и стрелы.
— Сделай мне полный колчан таких, — сказал Салават, протянув стрелу Ш'гали-Ш'кмана.
Выйдя от лучника, он не поехал домой, а пустился на гору в лес.
Одиночество, прежде бывшее для него незаметным, потому что он не знал о его причинах, сейчас показалось тяжёлым.
Салават ехал один, обуреваемый чувствами, не находившими выражения в песне, и потому вместо стройных мыслей, всегда рождаемых песней, в его голове теснились и кружились лишь их обрывки…
Лук и стрелы были при нём. Стрелы Салавата были всегда верны. Охотничья страсть не угасала в нём никогда, но сейчас он не следил за дичью. Птица летела над его головой, выводки вспархивали из-под самых копыт коня и разлетались с тревожным писком и шумным шорохом крыльев. Не раз мимо торопливым порыском пробежал мелкий зверёк… Салават не замечал ничего.
Уж вечерело. В лесу наступали сумерки, хотя верхушки высоких сосен ещё золотились от солнца. Салават пробирался дебрями, через которые конь проходил с трудом, и всаднику приходилось ежеминутно склоняться к самой луке, чтобы проехать под сучьями и ветвями.
Вдруг конь взвился на дыбы и шарахнулся прочь… Салават заметил почти рядом с собой качнувшийся куст.
— Тр-р-р! — осадил он коня.
Ему показалось, что за кустом притаился волк, и он вскинул свой лук на прицел.
Он не успел спустить тетиву, когда из куста поднялся человек.
— За что бьёшь? — спросил он по-русски.
Салават едва успел изменить положение лука, и сорвавшаяся стрела взвилась высоко в небо.
— Чаял, волк ведь!.. — пояснил Салават и сокрушённо добавил: — Ведь чуть-чуть не сгубил твою голову…
— Губи, не жалко! — отчаянно махнул рукой тот, и при этом звякнула железная цепь.
— А-а-а! — понимающе протянул Салават. — Я думал, чего схоронился. Заводской, что ли? — спросил он с сочувствием.
Беглец молча кивнул.
— Железку сымать надо, — сказал Салават. — В лесу жить — пропадёшь… Айда на мою кочёвку. Пила есть.
— Не обманешь? — спросил беглец.
— Какая корысть?! Эх, ты! — пристыдил его Салават.
Беглец был замучен голодом, холодом и бродяжничеством. Несколько ночей, проведённых в лесу, он старался не спать, опасаясь зверя и человека.