Саламина
Шрифт:
Кент (зевая, потягиваясь, подчеркнуто устало вздыхая, говорит в третий раз). Что ж, мистер Троллеман, уже поздно. Пожалуй, я лягу спать. Мне завтра рано вставать.
Троллеман. Да, мистер Кент, мне тоже. Рано вставать, в этом все дело. Все нужно делать вовремя, я этого придерживаюсь. Да, мистер Кент, вовремя. Все должно делаться вовремя. Я никогда ждать не буду. Когда-то, мистер Кент, я собирался жениться. Ну, я не могу сказать, чтобы мы были по-настоящему обручены. Обручены? Кажется, это так называется? Видите ли, дело было так. Мы познакомились на вечеринке в одном доме в Копенгагене, да, это можно назвать вечеринкой. Там собралось, пожалуй, с полдюжины гостей. Нет! Соврал, мистер Кент. Нас было только пятеро, и среди нас одна девочка. Собственно говоря, ее не совсем можно назвать девочкой, это была уже, конечно, взрослая девица. Она работала на... как эта улица называется? Вы знаете старый город в Копенгагене? Ну, неважно. И там был один
Стой, читатель! Не уходи. Я скоро кончу, если кто-нибудь хочет знать конец. История любопытная. Троллеману, оказывается, эта девушка нравилась, и они уговорились провести вместе вечер.
– Мы встретимся, - сказал Троллеман, - в центре площади перед вокзалом в восемь.
Наступил вечер. Без двух минут восемь Троллеман стоял на середине площади и глядел на часы. Девушки не было. Он ждал, минутная стрелка подвигалась. В тот момент, когда стрелки показывали восемь, Троллеман увидел девушку, бегущую к нему из выхода с платформы. Он повернулся кругом и пошел в обратную сторону; шел быстро, удаляясь от вокзала через сквер. Торопливо шагал все дальше и дальше. Наконец он услышал, как девушка, задыхаясь, нагнала его, но продолжал шагать. Она догнала его, схватила за руку.
– В чем дело?
– воскликнула она, - я ведь пришла.
– Разве?
– спросил Троллеман.
– Вы были на середине площади в восемь часов?
– Нет, не совсем, но...
– В таком случае у нас с вами все кончено, - сказал он.
Троллеман расстался с ней и никогда больше не видел ее. Любопытная история, в самом деле. В том виде, как он ее рассказывал, она была еще любопытнее.
Я жаждал закончить свой дом, въехать в него. Это случилось через восемь дней после укладки нижних балок на фундамент. Около полуночи я закончил все, подмел и привел помещение в порядок. Тогда я отправился в домик, где лежало все мое добро, и взял там постельные принадлежности. Вернувшись, разостлал свои одеяла, закрыл дверь и сел. У меня был дом в Гренландии. Это произошло четырнадцатого августа.
VII. НА СЦЕНЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ САЛАМИНА
Удовольствия, развлечения и увеселения, какие знает Гренландия, как будет видно дальше, все чрезвычайно просты. Прибытие лодки - событие, угощение кофе, так называемый кафемик, - празднество. Летом, в хорошую погоду, питье кофе на открытом воздухе - обычное занятие жителей, доставляющее им удовольствие. Они всегда охотнее бывают на воздухе, чем дома. Ничего удивительного, скажет всякий, кто бывал в их домах.
Однажды, в период ожидания гвоздей, меня пригласили на кафемик, я явился в назначенное место, на прелестный луг на склоне холма с видом на пролив. С десяток гостей уже собрались здесь, и синий дымок небольшого костра из веток мирно поднимался в поднебесье. На кафемик пришли Рудольф с Маргретой, Гендрик с Софьей - словом, много народу, мы познакомимся со всеми позже - и Анна, которой предстояло сыграть небольшую роль в маленькой семейной драме, относящейся к первым месяцам моей жизни в Гренландии. Анна не была ни молоденькой - я хочу сказать, что она отнюдь не была юной девушкой, - ни красивой. Она не была красивой ни в глазах гренландцев, которым нравятся светлые волосы и светлая кожа, ни в моих, не привыкших к косым глазам, маленьким носам и большим ртам. Чистокровная эскимоска на вид. В любом типе, четко и точно выраженном, имеющем определенный характер, есть своя прелесть. Пожалуй, именно поэтому Анна была привлекательна. Узкие глаза, как бы прочерченные твердой рукой мастера уверенно, точно, изящно; нос ее - пропустим его, почти так поступил и создатель. Рот - безусловно, огромный, на наш взгляд. Но так и было задумано, как будто бы создатель считал основательный рот и сильные челюсти наилучшей гарантией, что она вас съест. Рот хорошо вылеплен, губы резко вырезаны, ярко окрашены. А зубы! Зубы у Анны красивые - совершенно ровные, блестящие, белые и маленькие. Все же я не могу расхваливать ее внешность, экзотическую, конечно, но, на наш взгляд, с неправильными чертами лица. Однако, едва познакомившись с ней, я охотно согласился бы, чтобы все остальные были где угодно, только не здесь. Она затмила всех. Но кто она такая и где живет, оставалось для меня тайной.
На следующий день после моего переезда в дом начались дожди, как будто хорошая погода держалась несколько недель подряд только для того, чтобы дать мне возможность закончить строительство. Лило как из ведра. Несмотря на это, я перевез свое имущество из помещения, где оно хранилось, и начал его распаковывать. Не обращая внимания на дождь, перед домом стояла большая толпа
– Анна, войдите в дом!
– крикнул я, и она вошла. Я заставил ее снять промокшую одежду и надеть мои сухие вещи. Наложил дров в печку, и в натопленном доме стало тепло.
– Помогите мне, - попросил я.
Умение Анны работать, быстрота, ловкость, приятная манера все делать бесшумно, любовь к порядку - все это заставило меня сделать предложение; сердце мое она завоевала уже раньше.
– Анна, - сказал я, - согласны вы быть моей "кифак"?
Один молодой американец, прикованный болезнью к постели, ставшей его смертным ложем, зимой, в хижине на безлюдном острове Врангеля, в Арктике, изливал в дневнике свою скорбь о том, что подумали бы родственники и друзья там, на родине, если бы узнали о его совместной жизни с эскимоской, которая ходила за ним, заботилась о нем. Странное основание для скорби. Лучше бы друзья посочувствовали несчастным, оставшимся по какой-либо причине где-нибудь без женщины. Нет ничего героического в жизни одиночки, разве что вы склонны считать домашнюю работу героизмом. Я не склонен. Меня уже давно беспокоила мысль, кто поддержит огонь в моем очаге, не даст замерзнуть моей еде? Кто подаст мне обед, когда я вернусь с работы? Кто будет мыть посуду, убирать, заправлять лампу вонючим тюленьим жиром? Шить мне из шкур одежду, чинить ее? Вышивать мою обувь, красивые гренландские камики? Друг Олаби? (я говорил о нем). Его предлагали мне. Ну, нет! Если бы женщины жеманничали, как Олаби, можно было бы сойти с ума. Кто же? И вот пришла Анна.
– Я согласна, - сказала она, - если муж позволит.
Кифак, скажем в пояснение, не значит ни жена, ни сожительница. Это также и не прислуга в том унизительном смысле, в каком мы употребляем это слово. Наиболее близкое по значению слово - служащая.
На следующий день Анна явилась, ведя за собой своего Иохана, крепкого мужчину приятной наружности.
– Пусть она у вас работает, - разрешил любезно Иохан, - пока вы не найдете себе постоянную кифак. А за это я хочу получить стаканчик шнапса.
– Идет!
И я провел Иохана в дом. Там, поставив на стол два стаканчика, я налил шнапса, сначала ему, потом себе. Пока я наливал себе, Иохан выпил свой стаканчик, а пока я затыкал пробкой бутылку и убирал ее, он выпил мой.
– Сигарету?
– предложил я, протягивая открытую коробку с пятьюдесятью штуками.
– Спасибо, - сказал Иохан и положил коробку в карман.
Вот что значит ценить свою жену. В этой повести, в которой Анна совсем не главное действующее лицо, я не намерен выходить за рамки описания той жертвы, принести которую, к глубокому сожалению, ей было суждено. Я придам здесь Анне лишь такую форму и телесность, которые смогут сделать конечное поражение ее самой и всех ее чар в какой-то степени столь же реальным и остро ощутимым для тех, кто об этом сейчас читает, каким оно было в то время для меня. Как описать те бесчисленные минуты нашего общего счастья, когда Анна, скромно и кротко выслушав мои подробные указания о приготовлении лепешек на порошке без дрожжей, подавала их мне прямо из печки, горячие, нежные, легкие, вкусные! Как беззвучно, словно мышь, она двигалась по комнате в своей мягкой обуви; тихие движения выражали самую сущность ее характера. Она появлялась беззвучно, как солнечный луч. Последняя ежедневная обязанность ее заключалась в приготовлении для меня постели. Прикосновением рук Анна освящала мое ложе покоя!
Часто мы обедали втроем, ибо Иохан, вначале очень неохотно даже приближавшийся к месту, куда он по договору отправил свою жену, наконец снизошел до того, что иногда обедал в нашем обществе. Раньше ему приходилось есть в одиночестве холодную пищу, которую Анна потихоньку приносила домой. И так получилось, что мы все с возрастающей грустью смотрели на неизбежное приближение уже назначенного дня расставания, когда с моим отъездом на поиски постоянной домоправительницы окончится эта приятная интермедия в нашей жизни. И вот я встал с постели, в последний раз постланной для меня Анной, съел, быть может, последний завтрак, который она приготовила мне. Анна упаковала провизию на дорогу, завязала смену белья в свой собственный головной платок, и мы втроем уныло спустились на берег.
Я, плохо знавший жизнь, заверял их с жаром, что после моего возвращения все по существу будет как раньше, а они, знавшие, как потом оказалось, очень много, с безнадежностью хватаясь за соломинку, отвечали мне, что надеются на это. Мы пожали друг другу руки, и я отплыл.
Они знали о Саламине: Гренландия тесный мирок.
Мне говорили, что из всех женщин Северной Гренландии самой верной, благородной, самой красивой и вообще неотразимой была та, которая носила имя Саламина. Слишком хороша? Нет! Ведь это домоправительница однокомнатного дома. Если мое расставание с милой Анной и ее добрым Иоханом могла бы смягчить хоть одна мысль, то это была б мысль о Саламине.