Саламбо
Шрифт:
После того он начал ходить взад и вперед, поднимал руки, кружился, кусал губы, устремив недвижно глаза в пространство, задыхаясь, как умирающий.
Наконец он ударил три раза в ладони. Явился Гиденем.
– Послушай, – сказал он, – найди среди рабов мальчика восьми-девяти лет, с черными волосами и высоким лбом.
Вскоре Гиденем вернулся и привел с собой мальчика. Он был жалкий, худой и в то же время одутловатый; кожа его казалась серой, как и грязные лохмотья, которыми он был опоясан. Он втягивал голову в плечи и тер себе рукой глаза,
Как можно принять его за Ганнибала! Но времени, чтобы найти другого, не было. Гамилькар посмотрел на Гиденема, ему хотелось задушить его.
– Уходи! – крикнул он.
Начальник над рабами убежал.
Значит, несчастье, которого он давно боялся, действительно наступило. Напрягая все силы, он стал придумывать какое-нибудь средство, чтобы избежать его.
За дверью раздался голос Абдалонима. Суффета звали. Служители Молоха выражали нетерпение.
Гамилькар с трудом удержал крик, точно его обожгли раскаленным железом: он опять забегал по комнате как безумный. Потом опустился у перил и, опираясь локтями о колени, сжал кулаками лоб.
В порфировом бассейне оставалось еще немного чистой воды для омовений Саламбо. Несмотря на отвращение и гордость, суффет окунул в воду мальчика и, как работорговец, принялся мыть его и натирать скребками и глиной. Затем он взял из ящика у стены два четырехугольных куска пурпура, надел ему один на грудь, другой на спину и соединил их у ключиц двумя алмазными пряжками. Он смочил ему голову благовониями, надел на шею янтарное ожерелье и обул в сандалии с жемчужными каблуками, в сандалии своей дочери! Но он дрожал от стыда и раздражения. Саламбо, торопливо помогавшая ему, была так же бледна, как и он. Мальчик улыбался, ослепленный великолепием новых одежд, и даже, осмелев, стал хлопать в ладоши и скакать, когда Гамилькар повел его с собою.
Он крепко держал мальчика за руку, точно боясь потерять его; мальчику было больно, и он заплакал, продолжая бежать рядом с Гамилькаром.
У эргастула, под пальмой, раздался жалобный, молящий голос. Голос этот шептал:
– О господин, господин!..
Гамилькар обернулся и увидел рядом с собой человека отвратительной наружности, одного из тех несчастных, которые жили в доме без всякого дела.
– Что тебе надо? – спросил суффет.
Раб, весь дрожа, пробормотал:
– Я его отец!
Гамилькар продолжал идти; раб следовал за ним, сгибая колени и вытягивая вперед голову. Лицо его было искажено несказанной мукой. Его душили рыдания, которые он сдерживал; ему хотелось одновременно и спросить Гамилькара и закричать ему: «Пощади!».
Наконец он отважился слегка коснуться его локтя пальцем.
– Неужели ты его…
У него не было силы закончить, и Гамилькар остановился, пораженный его скорбью.
Он никогда не думал – до того широка была пропасть, разделявшая их, – что между ними могло быть что-нибудь общее. Это показалось ему оскорблением и покушением на его исключительные права. Он ответил взглядом, более тяжелым и холодным, чем топор
Трое людей в черных одеждах ждали его в большой зале, стоя у каменного диска. Он тотчас же стал рвать на себе одежды и кататься по полу, испуская пронзительные крики:
– Ах, бедный Ганнибал. О мой сын, мое утешение, моя надежда, моя жизнь! Убейте и меня! Уведите и меня! Горе! Горе!
Он царапал себе лицо ногтями, рвал волосы и выл, как плакальщицы на погребениях.
– Уведите его, я слишком страдаю! Уйдите! Убейте и меня!
Служители Молоха удивлялись тому, что у великого Гамилькара такое слабое сердце. Они были почти растроганы.
Раздался топот босых ног и прерывистый хрип, подобный дыханию бегущего дикого зверя; на пороге третьей галереи, между косяками из слоновой кости, показался бледный человек, с отчаянием простиравший руки; он крикнул:
– Мое дитя!
Гамилькар одним прыжком бросился на раба и, закрывая ему руками рот, стал кричать еще громче:
– Этот старик воспитывал его! Он называет его своим сыном. Он с ума сойдет! Довольно! Довольно!
Вытолкнув за плечи трех жрецов и их жертву, он вышел вместе с ними и сильным ударом ноги захлопнул за собою дверь.
Гамилькар прислушивался в течение нескольких минут, все еще боясь, что они вернутся. Затем он подумал, не следовало ли ему отделаться от раба, чтобы быть уверенным в его молчании; но опасность еще не вполне миновала, и эта смерть, если она раздражит богов, могла обернуться против его же сына.
Тогда, изменив свое намерение, он послал ему через Таанах лучшее, что имелось на кухнях: четверть козла, бобы и консервы из гранат.
Раб, который давно не ел, бросился на пищу, и слезы его капали на блюда.
Гамилькар, вернувшись наконец к Саламбо, развязал шнурки Ганнибала и высвободил его. Мальчик в раздражении укусил ему руку до крови. Гамилькар ласково оттолкнул сына.
Чтобы усмирить мальчика, Саламбо стала пугать его Ламией, киренской людоедкой.
– А где она? – спросил он.
Ему сказали, что придут разбойники и посадят его в темницу. Он ответил:
– Пускай придут, я их убью!
Гамилькар открыл ему страшную правду. Но он рассердился на отца, утверждая, что, будучи властителем Карфагена, мог бы уничтожить весь народ.
Наконец, истощенный напряжением и гневом, Ганнибал заснул мятежным сном. Он бредил во сне, прислонившись спиной к пурпуровой подушке. Голова его слегка откинулась назад, а маленькая рука, отделившись от тела, протянулась в повелительном жесте.
Когда наступила глубокая ночь, Гамилькар осторожно поднял сына и спустился в темноте по лестнице, украшенной галерами. Пройдя мимо складов, он взял корзину винограда и кувшин чистой воды. Мальчик проснулся перед статуей Алета, в пещере, где хранились драгоценные камни; при виде окружающего его сияния камней он тоже улыбался на руках у отца, как тот, другой мальчик.