Садовник
Шрифт:
Мигель тут же потребовал воды, проследил, чтобы остатки углей вокруг тщательно, но не чрезмерно залили, и опустился на корточки.
Тела сильно обгорели. Он прикинул место расположения и понял, что это самый центр, где-то в районе кафедры.
— Падре Франсиско! — позвал он. — Идите сюда! Взгляните, пожалуйста, это не ваш помощник?
Тряся огромным толстым телом, падре тут же подбежал, рухнул на колени и всмотрелся.
— Этот маленький?
— Да.
Падре нагнулся еще сильнее, но только покачал головой.
— Я не знаю, сын мой… разве поймешь?
Мигель сокрушенно крякнул. Хуже
Эту ночь Себастьян почти не спал. Он видел и далекое зарево горящего храма, и суету в доме, но у него были дела поважнее.
Первым делом он достал из-под кровати сундучок отца и вскрыл его изогнутым садовым ножом. Осторожно взял в руки и сразу же отложил в сторону перевязанную кожаным шнурком толстенную пачку денег. Достал и развернул обернутую полотном Библию — точь-в-точь как та, что досталась от сеньоры Долорес ему самому. Аккуратно просмотрел потрепанную колоду карт с фотографиями голых женщин вместо рисунков. И только в самом низу увидел фотографию матери в рост.
Он узнал ее сразу, даже несмотря на пять выжженных сигаретой отверстий. Два почти слившихся в одно на месте глаз, два на груди и одно прямо под животом. Идущую понизу жилетки до боли знакомую кайму мальчик бы не перепутал ни с чем. Себастьян прижал ее к щеке, но прикосновение фотографии только холодило кожу — и все.
Он сложил все обратно, сунул сундучок под пол и улегся на отцовский набитый соломой матрас. Было мягко, и только запах приходилось терпеть.
Это было как-то странно. Отца нет, а запах еще есть; весь сад принадлежит только ему, но почти все здесь, кроме самых старых деревьев, посажено отцом. Себастьян представил себе, как переделает все по-своему, истребляя то, что осталось от отца, тихо рассмеялся, повернулся на бок и закрыл глаза, точно зная, что теперь всегда будет спать спокойно.
К четырем утра трупы отвезли в участок, городской врач Анхелио Рамирес осмотрел ноги одного из трупов и кивнул.
— Это Хуан Хесус, помощник падре Франсиско. Вот этот перелом, видите? Он неправильно сросся.
— А второй?
Сеньор Рамирес поправил пенсне.
— Не знаю, Мигель. У меня этот мужчина, кажется, не лечился.
— И многие у вас не лечились? — заинтересовался Мигель.
— Половина мужчин — точно, — выпятил губу Рамирес. — Вы же знаете наших горожан. Священника они позовут, а вот врача… далеко не каждый раз. Хотя… — он горестно усмехнулся, — деньги мы берем оба.
Следующие два дня обернулись для начальника полиции очередными испытаниями. Уже на следующий день, едва он уселся в машину, чтобы съездить и еще раз, уже при свете дня, осмотреть пожарище, его окликнули:
— Господин лейтенант!
Мигель обернулся на голос. В воротах, рядом с молоденьким полицейским, стояла женщина из дома Эсперанса… как ее… ах да — Кармен.
— Не сейчас, Кармен! — отмахнулся он и завел машину. — Ты что, не видишь, что вокруг творится?!
— У нас садовник пропал, господин лейтенант! — рванулась Кармен к нему и ухватилась за дверку машины.
— Садовник? — нахмурился Мигель. — И что ты от меня хочешь?
— Я думаю, это сеньор Хуан его вчера… из ружья. Вы же помните?
Мигель посмотрел в ее честные, встревоженные глаза и вдруг осознал, что в этом городе это первый случай, когда работник доносит на хозяина. И от этого по его спине пробежал холодок.
— Хорошо, Кармен, я приеду, — кивнул он и тронул машину с места.
Конечно же, он не приехал, и когда на следующий день Кармен снова отыскала лейтенанта Санчеса, тот был с головой погружен в расследование поджога храма. А в том, что это — поджог, он перестал сомневаться, едва обнаружил на пепелище прогоревшую канистру и сопоставил это с тем, что услышал от прокурора и алькальда.
Те, кто это организовал, наверняка рассчитывали выставить поджог как результат возмущения народа речью кардинала Сегуры. Но если в других городах Испании этот номер успешно прошел, то здесь поджигатели явно оплошали. Как только люди увидели пожар, они кинулись его тушить. Кроме того, похоже было, что Хуан Хесус, помощник падре Франсиско, не только обнаружил поджигателя, но и боролся с ним. По крайней мере, именно так начальник полиции склонен был объяснить тот факт, что тела нашли рядом, почти в обнимку. И начальник полиции подозревал, что второй погибший — кто-то из приезжих, и скорее всего из анархистов.
К сожалению, это означало почти полную бесперспективность расследования. Те, кто его может опознать, на опознание не придут, а значит, будет на участке висеть неопознанный труп — позор на всю провинцию.
Вот в такой почти безвыходной ситуации и застала начальника полиции Кармен.
— Вот, — положила она ему на стол несколько машинописных листов.
— Что это? — с трудом оторвался от описания примет второго погибшего Мигель.
— Официальное заявление, — старательно проговаривая незнакомые слова, сказала Кармен. — Почти все подписали.
Мигель вздохнул, предложил кухарке присесть и вчитался в текст. Бог знает, кто им это написал, но бумага явно претендовала на серьезность. В доносе, обильно пересыпанном экономическими лозунгами о прибавочной стоимости и капитале, детально цитировались неоднократные ругательства сеньора Хуана Диего Эсперанса в адрес Республики (с большой буквы!) и Конституции (аналогично), а также перечислялись конкретные угрозы в адрес трудящихся (именно так: не прислуги — трудящихся!): «поставить на место», «всех перестрелять» и, само собой, «перевешать». А на последней, шестой по счету, странице красочно описывалась сцена уничтожения сеньором Хуаном Диего Эсперанса сделанной садовником Хосе Диасом Эстебаном клумбы в виде символа международного движения трудящихся, а именно красной звезды, и делался однозначный вывод: Эсперанса следует арестовать.
Мигель тяжело вздохнул и отложил стопку листков в сторону.
— Скажите, Кармен, — тихо произнес он, — только честно: кто вам это написал?
— Вы не имеете права спрашивать, — нахмурилась Кармен.
— А я вам скажу, — встал и прошелся по кабинету Мигель. — Написали арендаторы, потому что они спят и видят, как бы избавиться от сеньора полковника… Ведь так?
— Он плохой хозяин, — опустила голову Кармен. — Все слышали, что он вчера кричал.
— По-вашему, раз кричал, значит, и убил?