Сад.Притча
Шрифт:
Потом он снова опустил свой взгляд на меня, и меня поразило то, как сильно изменилось его лицо: каменный холод превратился в горячее сострадание, его полные слез глаза сияли.
– А если у человека есть родные и близкие - милые его сердцу люди, близкие по духу, партнеры и испытанные соратники по борьбе, друзья до гроба, верная жена, послушные дети, умудренные опытом родители и все те, кто прошагал с ним бок о бок всю его долгую, а может быть и даже скорее всего, недолгую жизнь, - то когда этот человек умирает, но еще не совсем умер, а лежит на смертном одре, то они ведь соберутся, все до одного,
– Да-да, я и сам все это видел, я и сам стоял у такого же одра.
– А заметил ли ты, что человек этот все равно умирает, как бы крепко его ни держали?
– Видел.
– Умирает один?
– Один-одинешенек. Хоть остальные и держат его, но никто не может ни удержать, ни пойти с ним вместе.
– Ну пусть никто не может с ним пойти, но хоть прихватить с собой кое-что он может? Какие-то дорогие его сердцу безделушки, ну хоть чтонибудь из того, что он скопил за всю жизнь, что заработал праведным трудом, что ревностно оберегал в стенах дома, который он все еще называет своим?
– Нет, когда потеряна сама жизнь, то любой объект, даже любая часть этого объекта, даже крохотный медяк, любая собственность - всевсе, что нажито непосильным трудом, все для него пропадает, полностью.
– И даже тело? Даже это драгоценное тело, которое мы холим и лелеем превыше всего прочего? Даже это тело, которое мы так вкусно кормили все эти годы; которое мы заботливо укутывали, одевали и по погоде и по моде; эти волосы, которые мы стригли, завивали, причесывали и укладывали чуть ли не ежедневно; эта кожа, которую мы мыли и увлажняли; это лицо, которое всю жизнь приветливо смотрело на нас из зеркала; и даже сама наша индивидуальность?
– Мы ничего не можем взять с собой, ничего - ни тела, ни даже имени; мы полностью одиноки, мы совершенно одни.
– Кого же зовут прийти на помощь в этот последний момент, в смертный час? Разве есть такой близкий друг, который мог бы помочь, или могущественный правитель, или богатый благодетель, власть и капитал которых способны спасти умирающего, или доктор, знания которого пригодились бы в самый момент смерти?
– Нет, все бесполезно. Некого позвать, не осталось никого, да никого уже и не зовут.
– Итак, можем ли мы, наконец, в заключение сказать, что мы непременно должны умереть?
– Да, - я едва смог поднять на него глаза, - да, чему быть, того не миновать.
Во взгляде наставника, обращенном на меня, вспыхнул праведный гнев, как будто он только что уличил предателя, причем такого, чье предательство привело к страданиям и гибели множества невинных людей.
– А ты можешь представить мне, - требовательно спросил он, - хотя бы крупицу доказательства того, что когда умирает тело, то умирает и ум?
– Легко. Когда тело умирает, человек перестает двигаться, перестает говорить и, похоже, точно так же перестает и думать.
– А откуда ты знаешь, что он перестал думать, разве ты можешь это видеть?
– Нет, ум нельзя увидеть, ведь он не такой, как тело, он из другого материала сделан; ум - это что-то невидимое и осознающее, не то что эти кожа да кости, которые можно потрогать, разрезать и измерить. Но мы
– Итак, ты хочешь сказать, что если тело повреждено настолько, что человек не может двигать языком, а мышцы его лица парализованы настолько, что его выражение не меняется, то эта невидимая и сознательная вещь, именуемая умом, прекращает работу только потому, что не может выразить себя словами и гримасами?
Я понял, что он имеет в виду: это все равно что признать всадника мертвым только потому, что умер загнанный им конь; все равно что руку, держащую топор, следует объявить мертвой, тогда как всего лишь сломалось топорище. До меня начало доходить, что эта идея, состоящая в том, что невидимый и неописуемый ум должен умереть, когда умирает инструмент, через который он себя выражает, была одной из тех идей, в которые мы верим просто потому, что в нее верили наши родители. Я понял, что эта идея была одной из тех ложных концепций, которые мы принимали на веру только потому, что все вокруг в нее верили, только потому, что и мы верили в нее с пеленок. Мне стало ясно, что и наши дети будут верить в нее лишь из-за того, что мы сами в нее верим, - проще говоря, без всякой разумной на то причины. У меня не нашлось ни одного доказательства, чтобы убедить Васубандху, что ум должен умереть потому, что умерло тело, потому, что мы перестали наблюдать влияние деятельности ума на это тело.
– Я знаю: ты успел увидеть безошибочным взором своего рассудка, что ты уже жил прежде. Возможно, тебе неизвестны детали, но от тебя не требуется, чтобы ты их знал, - это нелегко да и необязательно. Важно, что, отбросив непростительные заблуждения, окружавшие нас с раннего детства, при помощи холодной логики ты понял, что ты жил прежде.
Полностью следуя той же логике, делаем вывод о том, что твой ум должен продолжиться в будущее, что он вовсе не разрушается только потому, что разрушается твое теперешнее тело.
– Предположим, что это так… - заговорил я с некоторой надеждой, ибо мы наконец подошли к тому, зачем я и приехал в Сад, то есть найти известия о моей матушке и узнать о своем собственном будущем - будущем, в котором мы будем с ней вместе.
– Тогда, ясное дело, ум должен отправиться дальше, - буднично заявил Васубандху.
– А, точно, - заторопился я, - я слышал разговоры об этой, как ее, реинкарнации, и о том, как мы должны разыскать среди ныне живущих людей тех, кто в прошлом был нами любим, а еще о том, как некоторые находят провидцев, которые могут сказать точно, куда после смерти ушли их близкие, вот!
– Я с надеждой взглянул на Васубандху, чтобы понять, сможет ли его мудрость помочь мне в моих поисках.
Он смотрел мне прямо в глаза, и на этот раз слезы свободно текли по его каменному лицу, а голос прерывался от волнения.
– Неужели ты думаешь, - спросил он мягко, - что человеческое рождение - ту жизнь, которую живешь ты и которую прожила твоя мать - так легко обрести? Неужели ты думаешь, что каждый ум входит в такое тело и в такую жизнь?
– Да, но ведь утверждается именно это, - ответил я, продолжая упорствовать, не желая услышать от него то, что мог сейчас услышать.
Мастер посмотрел вдаль, потом снова на меня.