Шрифт:
КНИГА ПЕРВАЯ
Уровень моря медленно, незаметно для глаза понижался последнюю тысячу лет. Море лежало поблизости, и воды его были так спокойны, что трудно было сказать, откуда на нем мелкая рябь волн: из глубин ли к берегу они двигались или, построившись у береговой линии, неспешно отправлялись к центру. Впадавшая в море река нанесла сюда горы красного песка и гальки, образуя каменистые отмели и то и дело меняя русло. А в стороне от нового русла
На берегу одного из таких озерков сидел человек. Берег вокруг него был пуст и безжизнен, как кость, иссушенная солнцем.
Человек этот был высок, строен и светловолос. В чертах его даже сейчас, когда он, казалось, отдыхал, сквозила угрюмая настороженность. Вся одежда его состояла из некоего подобия скафандра, только без шлема; за спиною - ранец, где помещался запас воды, пищевые концентраты, кое-какие материалы художника и несколько звуковых блокнотов.
Вокруг шеи расположился кислородный фильтр, для краткости иногда называемый «дыхалкой». Состоял он из обруча, на котором позади шеи было прикреплено моторное устройство, а из трубки спереди лицо человека обдавал свежий воздух.
Этому одинокому Страннику по имени Эдвард Буш можно дать лет сорок. Как часто случалось в последнее время, он был мрачен.
Уже несколько лет он пребывал в состоянии, подобном полному штилю. Жизнь его потеряла всякое направление, как не направлены были воды лежавшего в двух шагах моря. Временная работа в Институте Уинлока не помогла заглушить подсознательного ощущения, что он подошел к некоему перекрестку - и остановился. Выходило так, будто все движущие им физические механизмы встали, оттого что истощились силы, приводившие их в действие.
Охватив колени руками, Буш оглядывал поверх холмов из гальки необозримое пространство моря с его мертвой зыбью. Откуда-то издалека донесся стрекот мотоциклетного мотора.
Буш обеспокоенно вскочил и поспешил к своему мольберту: он не терпел, когда его видели за работой. Однако, мельком взглянув на незавершенную картину, он невольно поморщился: работа ни к черту не годилась. И это доказало еще раз, что как художник он был человек конченый. Возможно, именно от этой мысли искал он спасения в прошлом и страшился возвращения в «настоящее».
А Хауэлс, конечно, ждет не дождется его отчета… Теперь и Хауэлс присутствовал в картине. Буш попытался изобразить исходившее от моря ощущение бесконечности и пустоты при помощи сырого листа бумаги и акварели - приходилось обходиться лишь этими скудными средствами.
За кистью тянулась расползавшаяся по сырому полоса насыщенного цвета. Буш предоставил краске полную свободу действий и через мгновение расхохотался: над угрюмой гладью моря вставало пурпурное солнце-лицо с чертами Хауэлса.
Так. А тут, у левого края листа, приземистое деревцо. И тоже кого-то напоминает… Он направил к нему кисть.
– Это ты, мама, - проговорил он.
– Вот видишь, я не забыл о тебе.
Неясные черты его матери обозначились в древесной кроне. Он увенчал ее короной: отец частенько называл ее королевой - любя и иногда в шутку. Так и отец его попал в картину.
Буш отстранился немного, рассматривая акварель.
– А что, не так уж и плохо, - обратился он к туманному женскому силуэту, что маячил позади него в отдалении.
Он снова обмакнул кисть
Буш снял лист с мольберта, захлопнул этюдник и пихнул его в ранец. Солнце одарило его последними тусклыми лучами, прежде чем отойти ко сну за пологие холмы. Они были угрюмо пустынны, и лишь кое-где вдоль реки пробивались чахлые псилофиты. Длинные тени от них прочертили песок; однако Буш не отбрасывал тени.
Отдаленный рокот моторов - единственный звук, нарушавший великое девонийское безмолвие, - раздражал его до крайности. Уголком глаза он уловил неясное движение и невольно подскочил. Четыре костистых плавника черкнули поверхность заводи, спеша к мелководью. Существа карабкались на берег. Они забавно поворачивали головки, защищенные роговыми пластинками, - ни дать ни взять средневековый рыцарь в шлеме. Буш потянулся было к фотоаппарату, но затем передумал: он уже снимал таких.
Амфибии - по суше они передвигались на коротеньких ножках - безмятежно рыли носами ил в поисках пропитания. Когда-то, на гребне своего гения и славы, Буш использовал идею этих панцирных голов в одной из лучших своих композиций.
Стрекот моторов внезапно прекратился. Буш обозрел окрестности, для чего пришлось взобраться на ближайший галечный холм. Ничего нового не бросилось в глаза, но, похоже, дальше по берегу все же были люди.
Темноволосая Леди-Тень не исчезала, но и не приближалась. Она, как всегда, составляла какую-никакую компанию.
– Надо же - все точно по учебникам!
– горько-насмешливо обратился к ней Буш.
– Этот берег… эволюция… недостаток кислорода в гибнущем океане… Рыбы, разгуливающие по суше. Отец бы сейчас на моем месте не преминул произнести глубокомысленную тираду.
Ободренный звуками собственного голоса, он начал вслух декламировать (подражая отцу - тот был сам не свой до стихотворных цитат):
– «Весна… вода… Гонгула…» И все такое. Чертовски длинно все это.
Ну право же, надо хоть иногда посмеяться, иначе тут попросту слетишь с катушек. Он набрал полные легкие свежего воздуха из фильтра, косясь украдкой на своего опекуна-соглядатая. Леди-Тень все еще была здесь, бесплотная и недосягаемая, как всегда. Охраняла она его, что ли. Буш протянул к ней руку, сам зная, что бесполезно это: он не смог бы коснуться ее, так же как и красного песка или воды мертвого моря.
Конечно, разглядывать сквозь кого-то холмы - занятие не из приятных. Буш прилег на склоне прямо на гальку, снова обратив взор к угрюмому морю. Может, подсознательно он ждал, что вот сейчас с шумом и фырканьем выпрыгнет из воды доисторическое чудище - и разлетится осколками давящее на уши безмолвие, затопившее все вокруг и его самого.
Берега… Все они похожи и переходят один в другой. Над ними не властно время. Вот этот плавно перетекал в берег его детства, и в памяти возникал тот хмурый воскресный день, когда родители ссорились уж очень бурно и жестоко. А он, дрожа, жался к задней стене дома, невольно принимая и на себя частицу этого шквала горечи и ненависти. Буш даже почувствовал ногой камешек, что забился тогда в его сандалию. Если бы он способен был вычеркнуть из памяти свое детство, можно было бы начать сначала жизнь - творческую жизнь!.. Может, включить в композицию очертания того дома, или…