Сад теней

Эндрюс Вирджиния

Он лишь встряхнул головой.

— А что, если его обнаружат целым и невредимым после этой панихиды? Я не хочу превращать ее в посмешище и не собираюсь в этом участвовать, — сказал он тем же безвольным голосом с неизменным выражением лица.

— Но ты видел полицейский рапорт, ознакомился с деталями. Это был официальный документ, — сказала я. — Какой смысл отвергать очевидную реальность?

Почему, в отличие от всех окружающих, Малькольм пытался заниматься этим.

Я полагаю, что он, вероятно, считал, что может отсрочить признание своей вины за содеянное. Он

был убежден и в том, что придя на траурную панихиду, он не сможет избежать признания горькой истины.

— Уходи, — сказал он. — Оставь меня в покое.

— Малькольм, — начала я, — если ты…

Он развернулся на кресле, глаза его налились кровью, его лицо было перекошено от боли и гнева. Я с трудом узнала его. Я даже отступила назад, боясь, и не без оснований, что в него вселился сам дьявол.

— Убирайся! — заорал он. — Оставь меня в покое. — Он снова отвернулся к окну.

Некоторое время я стояла и рассматривала его, а затем вышла, оставив его одного в потемках, наедине со своими собственными мыслями.

Большинство из тех, кто присутствовал на похоронах Мала почтили и память Джоэля. Никто не поинтересовался у меня, где Малькольм, но я слышала шепот вокруг и видела, что пришедшие адресовали свои вопросы Джону Эмосу.

Коррин стояла рядом со мной, но казалась несчастной и покинутой всеми без поддержки Малькольма.

Малькольм находился в добровольном заточении в библиотеке в течение нескольких суток и, к удивлению всех, захотел увидеть лишь Джона Эмоса, который приносил ему завтраки и обеды. Стоило лишь мне войти и заговорить с ним, как он отворачивался к окну и не отвечал на мои вопросы. Позднее Джон Эмос сообщил мне, что Малькольм проходит путь духовного преображения.

Однажды вечером, уже в конце недели мы вдвоем с Джоном обедали в столовой. У Коррин пропал аппетит. Она отправилась поговорить с Малькольмом, надеясь развеселить его и разогнать те грозовые тучи, что сгустились над нашим домом. Она горячо любила своего брата; но она была молода, и перед ней был открыт весь мир, а она очень хотела начать жизнь сначала.

Внезапно, она с шумом выбежала из кабинета Малькольма.

— Это безнадежно, — объявила она. — Папочка не перестает горевать! Но жизнь не может остановиться. Я тоже люблю Джоэля и Мала, но я хочу жить. Я хочу снова улыбаться и смеяться. Я должна!

Джон читал изречение из Псалмов. Мы часто сидели вместе и читали Библию. Мы беседовали о Священном Писании, и Джон постоянно соотносил его с нашей жизнью.

— Мамочка, — умоляла Коррин, — неужели я не смогу быть снова веселой и счастливой? Неужели мне грешно ходить на вечера, надевать красивые платья и встречаться с друзьями?

Джон Эмос оторвался от Библии, но не окончил чтения. Коррин нетерпеливо ждала, когда он закончит его.

— Я никак не могу дождаться, когда папочка сможет поговорить со мной. Он даже не подходит к двери.

Она посмотрела на меня, потом на Джона Эмоса, который отложил Библию в сторону и откинулся на спинку стула. Иногда, когда он смотрел на нее, он напоминал мне человека, рассматривающего прекраснейший алмаз, переворачивающего его

снова и снова, чтобы понять, как в нем преломляется свет.

— Твой отец сейчас пребывает в глубоких раздумьях, и тебе не следует беспокоить его, — заметил Джон.

— Но как долго будут продолжаться его глубокие размышления? Он не выходит из комнаты, он не обедает с нами, он почти не ложится спать, а сегодня он даже не стал разговаривать со мной, — возражала дочь.

— Ты, прежде всего, должна проникнуться сочувствием к нему, — напомнила я ей, а лицо мое приобрело суровое выражение. — Ты должна поддержать его в час переживаний.

— Я все понимаю. Вот поэтому я и хочу, чтобы он вышел из комнаты, но он даже не подходит к двери, когда я стучусь и зову его. Я не могу больше вынести этого… этой ужасной тоски и печали.

— В это чрезвычайно печальное время, — начал Джон Эмос, — нам не следует думать о нашем собственном дискомфорте. Это просто эгоистично. Тебе надо подумать об ушедшем брате, — добавил Джон тихо, но твердо.

— Я много размышляла о нем. Но он умер, и его не вернешь. Я ничего не могу сделать, чтобы воскресить его! — воскликнула Коррин, ее глаза расширились, а лицо вспыхнуло.

— Ты можешь помолиться за него, — деликатно заметил Джон.

Я почувствовала, как его спокойная благочестивая речь усиливала разочарование дочери.

— Но я уже молилась. Сколько можно молиться? — она обратилась ко мне.

— Ты можешь молиться до тех пор, пока не перестанешь, прежде всего, думать о себе и не станешь думать о нем. Меня не удивляет твое нынешнее настроение. Твой отец испортил тебя и воспитал эгоистичной.

Она надулась. Я чувствовала, как она была расстроена. Коррин нельзя было ни в чем отказывать, а сейчас ей во всем отказывали.

— Помолись вместе с нами, — пригласил ее Джон, указывая на свободный стул.

— Я хочу вернуться к папочке, чтобы попытаться убедить его открыть мне дверь, — сказала она и быстро убежала.

— Коррин! — окликнула я ее.

— Все в порядке, — заметил Джон. — Пусть она идет. Я поговорю с ней позднее.

Он вернулся к чтению Библии. Я долго сидела с Джоном, читала Библию и ждала. Свет был тусклым. Повсюду горели поминальные свечи. Фоксворт Холл превратился в склеп. Посреди тягостного молчания гулко раздавались даже малейшие шаги. Мрак окутал не только стены Фоксворт Холла, превратив дом в серую и безжизненную крепость.

Печаль застыла на деревьях, она заполнила мир паутиной горя. Дождь шел целыми днями, капли стучали в окна и по крыше, возвещая о страшном горе.

Джон Эмос был для меня большим утешением в эти дни. Одетый в черное, с бледным, аскетичным лицом он с достоинством и суровостью монаха двигался по комнатам. Он жестом и взглядом отдавал распоряжения слугам. Все боялись повысить голос, стараясь не нарушить ту суровость, которую он создавал, входя в комнату. Он, казалось, скользил по полу, иногда он просто возникал ниоткуда. Даже прислуга, накрывавшая на стол, старалась соблюдать молчание в его присутствии, следя за тем, чтобы на его лице не появилось бы неудовольствия.