Сад Рамы
Шрифт:
Снова и снова крутились в моей голове эти мысли. И каждый раз я приходила к одному и тому же безрадостному выводу: нет прощения взрослым, считающим себя зрелыми людьми, которые осмелились дать жизнь беспомощному и невинному созданию в столь непонятных… более того, совершенно непредсказуемых условиях.
Утром я вспомнила, что сегодня мой тридцать седьмой день рождения, и разревелась. Сперва слезы текли беззвучно, но, припомнив прежние дни рождения, я начала всхлипывать. Мне было до боли жаль не только Симону, но и себя. Я вспомнила о великолепной голубой планете, где родилась… но будущее Симоны не могла представить и потому постоянно задавала себе
Опять это словечко. Одно из любимых у Ричарда. В его словаре оно обладает почти беспредельным множеством значений. Им обозначается любой хаос и сумятица, вышедшие из-под контроля, — в науке или в семье; сюда относится и жена, рыдающая в послеродовой депрессии.
Мужчины сегодня ничем не могли помочь мне. Их безуспешные попытки порадовать меня лишь добавили мрака в мое сердце. Кстати, почему почти каждый мужчина, оказавшись перед расстроенной женщиной, начинает считать, что причиной плохого настроения является именно он сам? Я не преувеличиваю. Ну, у Майкла все-таки было трое детей, и он как-то догадывается о моих ощущениях. Но Ричарда мои слезы потрясли. Проснувшись от моего рева, он испугался. Сперва он подумал, что мне очень больно. Пришлось объяснить, что у меня просто депрессия, тогда он слегка приободрился.
Удостоверившись, что не он является причиной моего плохого настроения, Ричард молча слушал, пока я высказывала свое беспокойство о будущем Симоны. Признаюсь, я слегка перебарщивала, но он словно бы ничего не слышал из того, что я говорю. Только повторял одно и то же: будущее Симоны неопределенно не более, чем наше собственное, полагая, что раз логических причин для излишнего беспокойства нет, значит, нечего мне и расстраиваться, а потому депрессия немедленно должна оставить меня. Наконец, по истечении часа, не принесшего ни малейшего взаимопонимания, он решил, что не в силах помочь, и оставил меня в одиночестве.
Шесть часов спустя. Мне уже лучше. До окончания дня моего рождения осталось около трех часов. Мужчины устроили небольшую вечеринку. Я только что покормила Симону, теперь она лежит рядом со мной. Майкл оставил нас минут пятнадцать назад и отправился в свою комнату — дальше по коридору. Ричард уснул, едва прикоснувшись головой подушки. Весь день по моей просьбе он старался добиться от раман хороших пеленок.
Ричард с удовольствием проводит свое время, систематизируя наши взаимодействия с раманами… словом, с теми, кто управляет компьютером, который мы вызываем с находящейся в нашей комнате клавиатуры. Мы никогда не видели ничего и никого в темном тоннеле за черным экраном. Поэтому мы не можем испытывать уверенности в том, что на наши запросы действительно отвечают разумные существа, приказывающие своим фабрикам изготовлять для нас всякие странные предметы. Однако мы привыкли именовать своих хозяев и благодетелей раманами.
Процесс нашего общения с ними одновременно и сложен, и прост. Сложен он потому, что разговариваем мы с помощью картинок и точных количественных формул на черном экране, используя язык математики, физики, химии. Прост же, так как все предложения, набираемые на клавиатуре, на диво прямолинейны синтаксически. Нужно только набрать «нам необходимо» или «мы просим» (конечно, мы не знаем, как переводятся эти слова, и только надеемся, что наши запросы не воспринимаются в какой-нибудь некорректной форме — типа «подать сюда»).
Сложнее всего с химией. Простейшие
К тому времени и наверху, в Нью-Йорке, и в остальной части Рамы было уже пять градусов ниже нуля. Ричард убедился в том, что Цилиндрическое море вновь покрылось льдом. Меня тревожил ход приготовлений к рождению ребенка. Слишком много времени уходило на каждую простую вещь. Например, чтобы соорудить функционирующий туалет, потребовался почти месяц, а результат все равно получился не слишком удачным. Чаще всего оказывалось, что мы не можем точно и подробно определить задачу. Иногда трудности бывали и у раман. Несколько раз нас извещали — с помощью математических и химических символов, — что указанную задачу за назначенное время выполнить нельзя.
Итак, однажды утром Ричард объявил, что намеревается оставить наше подземелье и направиться к все еще пристыкованному к Раме военному кораблю экспедиции «Ньютон». Он собирался выудить из памяти корабельных компьютеров всю заложенную в них научную информацию (она очень помогла бы нам при общении с раманами), но признался, что изголодался по обычной земной пище. До сих пор мы ухитрялись поддерживать собственное существование с помощью химических концентратов, поставляемых раманами: по большей части наша еда была или вовсе лишена вкуса, или, наоборот, достаточно неприятна.
Нужно отдать должное: рамане точно выполняли наши запросы. Хотя в общем мы имели представление об основных химических ингредиентах, без чего наш организм не мог обойтись, никто из нас не пробовал изучать сложные биохимические процессы, определяющие вкусовые ощущения. Так что сперва еда была лишь необходимостью и ни в коем случае удовольствием. Часто клейкая масса застревала в горле. Сразу после еды становилось дурно.
И большую часть дня мы втроем провели, обсуждая за и против Большой вылазки. Беременность часто приводила к изжоге, и я чувствовала себя неуютно. Мне не очень хотелось оставаться одной в подземелье, пока мужчины будут брести по льду к вездеходу, ехать по Центральной равнине, затем ехать или карабкаться по многокилометровой лестнице «Альфа», однако вдвоем они могли помочь друг другу. Пришлось согласиться с тем, что поход в одиночку можно считать сумасбродством.
Ричард был уверен в том, что вездеход окажется работоспособным, однако в отношении лифта подобного оптимизма уже не испытывал. Наконец мы обсудили повреждения, которые ядерные взрывы могли причинить военному кораблю «Ньютона». Ричард заключил, что, судя по отсутствию видимых повреждений (за последние месяцы мы несколько раз разглядывали на экране корабль с помощью раманской видеосистемы), Рама своим корпусом прикрыл земной корабль от атомных взрывов, и посему внутри него не должно быть радиационных повреждений.