Сабрина
Шрифт:
— Бог мой, Ник! О чем ты говоришь? — воскликнула Сабрина. Ее охватил гнев, который придал ей сил и позволил приподняться на постели. — Ники уже три года, а он едва может держать головку. Сидеть он не в состоянии, ползать — тоже. Он не может удержать в руках игрушку, разговаривать и самостоятельно есть. Какого дьявола ему делать в подготовительной группе? — Она сотрясалась всем телом — то ли от ярости, то ли от горячечного озноба, но продолжала говорить: — Дети, сами того не желая, могут быть очень жестокими. Они будут дразнить Ники, пинать его, бросаться в него мячом. Но тебе-то какое до этого дело? Ведь страдать придется ему…
— Хватит! — прервал ее Николас. — Я сыт твоими
— Нет, не хватит. Я хочу, чтобы ты посмотрел наконец в лицо фактам, Ник!
— У тебя начинается истерика.
— Истерика? У меня? Да разве у меня может быть для этого причина? Я же устроила себе каникулы! Если, конечно, не считать того, что я только что провела три часа как в аду, пытаясь успокоить ребенка с серьезной врожденной аномалией…
— Сабрина…
— И никакой помощи от тебя, Ник! Ты всегда занят, и тебе не до меня. Но это еще полбеды. Когда я пытаюсь сделать для Ники что-нибудь по-настоящему полезное, ты всегда этому противишься. Не хочешь, чтобы я приводила к нему новых врачей, осваивала с ним специальную программу. Ты не видишь в состоянии Ники проблемы, но проблема есть, уверяю тебя. Я тебе больше скажу — может быть, я не могу так долго избавиться от гриппа по той причине, что меня постоянно гнетут тяжелые мысли: о здоровье Ники, о нас с тобой, о себе самой, наконец… Да, как это, быть может, для тебя ни удивительно, я иногда думаю и о себе. Когда я вышла за тебя замуж, я была писательницей. А кто я теперь, спрашивается?
— Мать — вот кто! — бросил Николас, торопливо натягивая на себя спортивный костюм. — Ты ведь хотела иметь семью и стать матерью. Тогда какого черта жалуешься?
— Жалуюсь, потому что Ники — непростой мальчик!
— Дети не штампуются по индивидуальному заказу, Сабрина, поэтому требовать у судьбы, чтобы они отвечали всем твоим ожиданиям, бессмысленно. Да, у Ники есть некоторое отставание в развитии, и с этим ничего не поделаешь.
— Ты называешь это некоторым отставанием в развитии? Да наш Ники просто зомби какой-то. Хотя я безумно его люблю, временами мне и смотреть-то на него противно. Пойми, он нуждается в помощи. И я в ней нуждаюсь. Положение. Ники ухудшается с каждым днем. Он растет, но в голове у него не прибавляется. Ты пойми, Ник, он просто увеличивается в размерах — и это все.
Николас в этот момент завязывал шнурки на кроссовках.
— Бог мой, какая же ты стерва.
— Я реалистка и знаю, что не в состоянии со всем этим справиться. Днем и ночью я нахожусь в состоянии невероятного физического и психического напряжения. И так неделя за неделей, из месяца в месяц…
— Я ухожу, — холодно сказал Николас, направляясь к двери. — Вернусь в одиннадцать.
— Сколько бы ты ни закрывал глаза на проблему, Ник, она не исчезнет. Мы должны что-то предпринять. У тебя по крайней мере есть работа, но моя жизнь рушится. К тому же из нашего брака, похоже, ничего не вышло. Мы почти не видим друг друга, а когда встречаемся, спорим и ссопимся. У меня нет никакой своей жизни, не говоря уже о карьере. Все свои силы я отдаю Ники, но пользы это не приносит. Как бы я его ни любила, нормальным он от этого не станет. Рано или поздно, но нам придется отдать его в м для умственно отсталых…
Вырвавшиеся из уст Сабрины крамольные слова заглушил хлопок двери. Николас ушел, а Сабрина так и осталась стоять на постели, упираясь коленями в матрас. Разговор с мужем дался ей непросто. Рубашка у нее промокла от пота, дыхание сделалось учащенным, а во рту появился противный медный привкус. Пошатываясь от слабости, она добралась до ванной, включила горячую воду и, усевшись прямо на кафельный пол, приняла душ. Хотя вода шла как кипяток,
Она чувствовала себя несчастной и покинутой. Высвободив руку из-под одеяла, она потянулась за книгой, левшей на столике у кровати, и вынула лежавший между страницами простой белый конверт с казенным штампом, а штампе красовалось одно-единственное слово «Парксвил» и стояла дата, по которой можно было установить, что письмо пришло в Нью-Йорк примерно три недели назад.
В сотый уже, наверное, раз Сабрина вынула из конверта сложенный вдвое лист бумаги, развернула его и прочитала краткое, умещавшееся на одной строчке послание.
«Самый подходящий день — четверг. Д.».
Прикрыв глаза, она прижала письмо и конверт к груди.
На следующий день она почувствовала себя значительно лучше, но Дорен отпускать не стала и оставила при себе еще на несколько дней. По этой причине она получила возможность, не торопясь, принять ванну, а затем снова лечь в постель и немного поспать. Вечером, когда позвонила мать, она была уже почти здорова.
Сабрине так и не суждено было понять, почему ее мать стала писать научно-фантастические романы. То ли потому, что имела какой-то особенный взгляд на мир, то ли из-за обыкновенной суетности и желания продемонстрировать миру собственную исключительность.
В Аманде Мунро было нечто от инопланетянок, населявших выдуманные ею миры. Она обладала хрупкой девичьей фигуркой и гладким, фарфоровой белизны лицом, на котором возраст и жизненные неурядицы не оставили видимого отпечатка. Несмотря на то что ей было далеко за пятьдесят, ее улыбка искрилась задором, а походка сохранила удивительную легкость и стремительность.
Примерно каждые пять лет она создавала в своем воображении новую галактику, о которой и рассказывала своим читателйм. Поклонники Аманды были без ума от ее творчества, но домашние относились к нему с сильным предубеждением. В частности, ее муж, человек не менее эксцентричный и с самомнением размером с Техас, так и не смог примириться с мыслью, что для читателя романы с описаниями васпасианских лун не менее любопытны, чем его истории из жизни Дикого Запада, и уехал жить на ранчо в Неваду, оставив в распоряжение супруги большой дом в Сан-Франциско. Время от времени он возвращался на Побережье, но, по образному выражению Аманды, большого желания отряхнуть пыль дальних странствий с сапог не проявлял.
Так Сабрина и росла, обитая то в Неваде, то в Сан-Франциско, и ничего особенного в этом не видела, поскольку, ей казалось, родители любили друг друга и отлично между собой ладили, когда оказывались под одной крышей. Они просто не могли жить вместе все время — так, во всяком случае, они говорили дочери. В последнее время, правда, у Сабрины появились сомнения, что они были счастливы в семейной жизни. Все чаще и чаще родители представлялись ей людьми одинокими и раздираемыми противоречиями. Они оба добились успеха, но расплачивались за него душевной и бытовой неустроенностью.
По этой причине Сабрина перестала винить мать и отца за огрехи в своем воспитании и, несмотря на все их странности, старалась относиться к ним доброжелательно и с пониманием.
— Привет, мам, — сказала она, услышав в трубке голос Аманды. — Как твои дела?
Аманда заговорила нежным, воркующим голоском, который так ей шел.
— Произошла чудеснейшая вещь, дорогая. Глендайн ускользнула от последнего из Вафтигсов и теперь находится на пути к Заповедным лугам. Если ей удастся счастливо избежать преследования и не провалиться в шахту, где добывают глаксид, то она наконец доберется до дома. А там ее ждет Зааро.