Саблями крещенные
Шрифт:
— Во всяком случае, теперь господину Шевалье не стыдно будет везти госпожу Заблонскую хоть в Варшаву, а хоть в Париж.
— А вы собираетесь увозить ее с собой в Варшаву? — удивленно взглянул аптекарь на майора. — Если нет, я подыщу ей работу здесь, в местечке.
— Ага, у себя в доме, — мстительно рассмеялась Сима. — Нет уж, пусть лучше господин майор увозит ее в Варшаву. Я не пожалею для этого трех лучших своих платьев. Зато спать буду спокойно и в обнимку с мужем, а не с котом.
— Это ничего, что я встретила
— Это прекрасно, что ты встретила меня именно там, — заверил ее Пьер.
— Вот видите…
— Сима, — вступил в свои права лекарь. — Вы можете выделить комнатку, в которой мы с госпожой Заблонской остались бы наедине?
— Так сразу… комнату? — похотливо оскалилась аптекарша.
— Стал бы я просить вас об этом, Симочка, если бы об этом же меня не просил господин де Шевалье.
— Оказывается, он уже просил вас об этом? Тогда это сразу же меняет дело.
Врач и Христина ушли вслед за Симой. При этом в двери Христина испуганно оглянулась на Шевалье. Это был взгляд затравленного звереныша, предчувствующего беду и боящегося расставаться с человеком, к рукам которого успел привыкнуть.
— Я здесь, Христина. Я дождусь тебя, — успокоил женщину странствующий летописец.
50
Томительные минуты ожидания, когда закончится беседа Подольской Фурии с врачом, оказались прерванными появлением Пьёнтека. Вид у него был явно озадаченный и даже расстроенный.
— Все, господин майор, — развел он руками. — Все…
— Что значит «все»? — не понял Шевалье.
— Вестовой примчался. Господин полковник отзывает нас в полк. Всех троих. Сегодня полк выступает. Господин полковник спрашивает, как вы: с нами или же?…
— Передай, что я оставляю полк и отправляюсь во Львов, а оттуда — в Варшаву.
— А как же кучер? — с грустью поинтересовался Пьёнтек, имея в виду себя.
— Вряд ли я смогу уговорить полковника, чтобы он оставил тебя при мне. Во-первых, он не имеет права отпустить тебя. А во-вторых, ему нужны солдаты.
— Понимаю, — чуть не плача, проговорил Пьёнтек. — Понимаю… Хороший вы, господин Шевалье. Бог вас будет оберегать так же, как оберегает вашу доброту.
Пьёнтек ушел. В комнате вновь воцарилось молчание. Шевалье нетерпеливо и в то же время со страхом посматривал на дверь. Он ждал появления врача, однако же и побаивался его: кто знает, что он скажет, какой приговор вынесет.
Но вот врач появился. Он попросил аптекаря оставить его наедине с Шевалье. Как только Соломон вышел, врач налил вина себе и французу. Они молча выпили, и потом лекарь еще долго-долго молчал, по привычке шевеля красными мясистыми губами, о чем-то своем.
— Вот что я вам скажу, господин де Шевалье… Здесь дело не в медицине,
Шевалье растер лицо ладонью, словно только сейчас пытался согнать с него пелену сна.
— Вы правы, господин лекарь. До сих пор мы учились как можно больнее ранить душу. Обращаясь к вам, я как-то не подумал об этом. Надеялся: вдруг вы что-нибудь подскажете. Посоветуете, к какому врачевателю обратиться.
— Если вы действительно увезете ее, то в другом крае, в другом обществе, а значит, в другой жизни — она и жить будет по-другому.
— И тут вы тоже правы.
— Однако я хотел сказать вам не это. Выслушайте меня внимательно, господин Шевалье. Если вы можете не связывать свою судьбу с этой женщиной, не связывайте ее. Это по принципу: береженого и Бог бережет. Но если уж решили связать, то помните: это не только ваша судьба, но и ее тоже.
— Я не могу не помнить об этом.
— Однако на самом деле я опять хотел сказать совершенно иное.
Взгляд, которым Шевалье одарил провинциального эскулапа, очевидно, показался тому таким же затравленным, как взгляд Христины, когда ее уводили из комнаты в сопровождении Симы.
— Вы интересовались, не сумасшедшая ли эта женщина.
— Я бы не решился употребить это слово, господин лекарь.
— Знаю, употребил данное слово я. Мне, врачу, простится. Но подразумевали вы именно это. Так вот, господин майор, ротмистр, или в каком вы там чине пребываете…
— Я обычный путешественник. Пишу историю этого края.
— Историю… Вам будет что описывать, — покачал головой врач. — В этом можете не сомневаться. Но только опять же я намеревался сказать вам вовсе не это…
— Идите вы к дьяволу! — возмутился Шевалье. — Скажите лучше, что вам нечего мне сказать — и этим все будет сказано!
— Не торопитесь, господин путешественник. Завидев рядом с собой врача, никогда не торопитесь. Ибо можете открыть для себя, что торопиться вам уже некуда. Но это я так, к слову… А сообщить вам хотел следующее: я не могу утверждать, что эта женщина сумасшедшая. Точно так же, как и не могу утверждать обратное. Зато твердо знаю: если вы не откажетесь от этой женщины, в моих глазах вы на всю жизнь останетесь обычным местечковым сумасшедшим.
— Именно местечковым? — вернулось к Шевалье едва прорезавшееся чувство юмора. — Очень доходчиво вы мне все объяснили.
— Но если вы откажетесь от нее… Послушайте, господин Шевалье, если у вас хватит ума отказаться от этой прекрасной женщины, в моих глазах вы на всю жизнь останетесь обезумевшим парижским безумцем.
— Обезумевшим безумцем? Неподражаемый диагноз.
Они обнялись и рассмеялись. Это были объятия мужчин, которые, говоря о прекрасной женщине, знают… о чем они говорят.