С.С.С.М.

Конфитюр Марципана

Марш-фокстрот сменился военной сводкой.

— Интересно, долго еще будет эта война? — спросил один из назирателей.

— Месяца четыре, не меньше, — с умным видом заверил его Франц.

— Шпицрутен обещает, что все закончится в пять недель!

— Говорю вам, не меньше четырех месяцев! Вспомните, что было в Империалистическую!

— Ну-у-у, приятель, ну ты загнул! Империалистическая война длилась несколько лет! Нет, такого нам больше надо!

— А такого больше и не будет. Это не начало века, в конце концов! Тогда у нас были только

броневики, а теперь есть танки! И лучестрелы вместо винтовок! Не говоря уж об авиации.

— А мне вот интересно, — раздался голос из другого конца блока. — Из Фратрии нам кого-нибудь привезут или как?

— Для фратриатов есть лагеря и поближе… А тебе-то они зачем понадобились?

— Девки у них там красивые, говорят.

— Ха-ха, приятель, зачем тебе фратрийские девки? Смотри, вон, как наша Гудрун вокруг тебя увивается!

— Эй, ты, попридержи-ка язык, придурок! Ни вокруг кого я не увиваюсь!

— Ладно, уж и пошутить-то нельзя… И потом, у меня есть глаза!

— Захлопни пасть, кому сказала!?

— Тихо-тихо, ребята! — вмешался Краслен. — Смотрите-ка, у вас уже чайник вскипел, пока вы тут ругаетесь!

— С Гудрун шутки плохи, — заметил толстый надсмотрщик, развлекавшийся напяливанием на нос складного пенсе, отнятого у шпляндского интеллигента ("Мартышка и очки" — назвал его Кирпичников про себя). — Неплохие у меня стеклышки появились, а? Вылитый император, ха-ха!

— Я тоже обзавелся сегодня одной забавной вещицей! — заметил его сосед. — Членский билет компартии! Тот парень сегодня утром вцепился в нее как в тысячекроновый билет! Каких только шизоидов земля не таскает!

На стол между грязной тарелкой и кружкой с самогоном шлепнулась красная книжица. Немытые руки потянулись к ней. "Забавная вещица" пошла по кругу, вызывая хохот надзирателей. Один "остроумно" предлагал подтереться документом, другой хотел заставить хозяина съесть его, третий стремился объединить то и другое… Когда очередь дошла до Краслена, он развернул удостоверение и сразу же узнал по фото того гордого паренька, так похожего на себя. "Франтишек Конопка" — значилось в строках "Имя" и "Фамилия". Двадцать лет. В партии с восемнадцати.

— Здоровый пацан, — заметил Кирпичников. — Спортом, наверное, занимается. Фирма Арендзее таких ищет для своих экспериментов.

— Угадал, Зиммель, туда его и отправим, — сказал старший надзиратель. — Завтра же утром потопает к фармацевтам.

— Ну и правильно! — ответил псевдо-Курт. — А можно кофе?

— Эй, женщина, налей-ка кофейку нашему новенькому! — крикнул Франц.

— Пошел к черту! Некогда мне вас обслуживать! У меня через пять минут дежурство начинается!

Гудрун сменила шляпку на фуражку, подошла к двери, нажала на ручку, но открыть ее не смогла: будто что-то навалилось с той стороны. Нажала сильнее. Потом пнула дверь своим опытным сапогом. Один раз, другой, третий. С той стороны что-то грузно свалилось. Между дверью и косяком образовалась, наконец, небольшая щель, в которую надсмотрщица смогла

протиснуться.

— Черт подери!!! — заорала она уже с улицы, яростно пиная что-то мягкое. — Чтоб тебе, рыжая морда! Не мог пойти сдохнуть в другом месте?!

***

В полночь младший надсмотрщик Курт Зиммель слез со своей койки и зачем-то стал натягивать форму.

— Ну, чего тебе не спится? — пробурчал сосед с верхней полки.

— В сортир хочу.

— Вот дурила! Одеваться-то для этого зачем?

— Я так стесняюсь.

Сонный смешок соседа получился больше похожим на хрюк. Через минуту он уже снова храпел. Кирпичников тщательно застегнулся, не забыл табельное оружие и вышел на улицу.

Ночной воздух был чистым и сладким. Над концлагерем Мюнненбах светили те же звезды, что и над Правдогорском.

Барак, в котором ночевал Франтишек, Краслен выследил еще с утра, на первом построении. Положение надсмотрщика позволило войти туда, не вызывая особенных подозрений.

— Конопка! — грозно выкрикнул Кирпичников, пройдясь между рядами спальных отсеков. — Конопка! На выход, Конопка!

Одна из двадцати пар ног, свисавших с пятой полки восемнадцатого ряда правой стороны, зашевелилась. Потом появилась голова, так похожая на Красленову.

— На выход! — по-брюннски сказал надзиратель. — Конопка, на выход!

Лысые головы зашептались. Видимо, объясняли коммунисту смысл иностранных слов. Через минуту парень спрыгнул с полки и с вызовом взглянул на Кирпичникова. Ни тени страха не было в глазах борца за народ — хотя в том, что ночной визитер явился, чтобы убить Конопку, наверняка был уверен весь барак.

— Оденься! — строго приказал Кирпичников.

Парню перевели. С некоторым удивлением (ведь, кажется, фашисты, любят раздевать людей перед казнью, а не наоборот?) он натянул полосатые штаны и рубаху, сунул ноги в деревянные боты и последовал за Красленом, для вида строго крикнувшим:

— ВСЕМ СПАТЬ!

Какое-то время Кирпичников бродил по территории лагеря, таская за собой ничего не понимающего Конопку и высматривая уединенное место. Наконец, за медицинским блоком он решил остановиться: знал, что спит доктор крепко и ночью гостей не приводит.

Теперь следовало объясниться с Франтишеком.

— Энгеликэн? Брюниш? Шармантель? Эскеридьяно? Красностранский?

Похоже, Конопка не знал ничего, кроме шпляндского. Но на каком языке говорить с ним? Конечно, на языке мирового пролетариата!

— Коммунист! — сказал Краслен.

— Коммунист! — Конопка вскинул голову и презрительно взглянул на надсмотрщика. Терять, думал он, уже нечего.

— Коммуна. Пролетариат. Интернационал. Революция. МОПР, — перечислил Кирпичников и улыбнулся.

Франтишек смотрел настороженно.

— Вождь! — Краслен назвал фамилию того, которого мечтал оживить.

Франтишеку казалось, что над ним издеваются.

— Вождь! — сказал Краслен еще раз и приложил руку к сердцу. К своему, потом к Конопкиному. — Вождь!