С ярмарки

Алейхем Шолом

На дворе лето. Только что поспели яблоки и груши. Смеркается. Но бабы еще сидят на базаре со своим добром, разложенным на лотках или просто на земле, и судачат о том, как хорошо уродились фрукты в нынешнем году, о том, что нет дождя, а когда нет дождя, очень пыльно, а когда пыльно, появляются блохи. Мужья этих женщин ушли, чтобы между делом помолиться. Вот это и есть самая лучшая пора. Именно тогда ватага озорников выходит на охоту – добывать задаром яблоки. Все босиком и вооружены палками, а на палке гвоздь, изогнутый крючком. Ребята бросаются бежать. Один изображает лошадь, остальные – седоков, которые, дергая за узду, погоняют ее, свистят, кричат: «Пошел!» Это называется «почтой». И как раз, когда они приближаются к кучке яблок или груш, Гергеле командует: «Палки долой!» Ребята проводят по земле палками, и в облаке поднятой пыли никто не замечает, как от кучи откатывается

несколько яблок или груш. Отбежав немного, Гергеле растягивается на земле, а за ним и вся ватага. Тут они разбирают добычу – откатившиеся яблоки. Суют, кто в карманы, кто прямо в рот. Замечательно! Собственно не так уж привлекательна кража, не так соблазнительны яблоки, как просто забавно!

Гергеле, в общем, превеселый парень, хоть каждый, кому не лень, колотит его. Бедняк и сирота – кто за него заступится! И к тому же еще вор! Ноте, синагогальный служка, поймал его раз с чужим молитвенником, а Руде-Бася, которая печет блины и бублики, вытряхнула у него из-за пазухи половину коржа – такому сам бог велел кости переломать! К тому же у него не язык, а бритва, У каждого он находит недостаток, всякому дает прозвище, а так как человек он отпетый и терять ему нечего, то ему ничего не стоит подставить вдруг ножку прохожему, чтобы тот растянулся во всю длину, – будь это сам раввин, раввинша или жена резника – хлоп об землю! Маленькому Шолому все это очень нравилось, и со временем он так полюбил Гергеле, что приносил ему в карманах большие ломти хлеба со стола жены резника, добытые, конечно, воровским путем, а порой и куски сахару таскал для него из сахарницы. Гергеле любил сахар. Но больше всего он любил покурить, прямо изнывал по папиросе. Но где Шолому ее взять, если учитель болен и не курит, а отца здесь нет? И Гергеле посоветовал ему почаще наведываться к дяде Нислу, тот ведь курит «дюбек», первый сорт!

Это был хороший совет. Дядя Нисл отличался широкой натурой. Коробка с табаком у него стояла открытая, доступная всем, на полочке под зеркалом. Маленький Шолом стал туда часто наведываться; засунув пятерню в коробку, он набирал полную пригоршню «дюбека» – и в карман. И нужно же было, как назло, чтобы это увидела тетя Годл (именно она, а никто иной). И тут началось настоящее светопреставление! Не было такой кары, которой маленький преступник не заслужил бы. Все четыре казни преисподней были недостаточны для него. Ему уже казалось, что чем скорей и чем строже будет вынесен приговор – тем лучше будет для него. Но господь явил чудо. К счастью для Шолома, произошло событие, которое было собственно несчастьем, большим несчастьем: к дяде Нислу прибежали вдруг с известием, что резник Мойше при смерти. Весь город уже там. И дяде Нислу надо поторопиться, так как уже началась агония.

Для маленького преступника это было новым ударом, быть может более сильным, чем первый. Ни одного своего учителя ребята не любили так, как резника Мойше. Это был настоящий ангел! Только когда служители погребального братства подхватили его тело, накрытое черным, и торопливо понесли на кладбище, и весь город пошел его провожать, дети Нохума Вевикова припомнили, каким прекрасным человеком был их учитель и как мало они его щадили – и слезы потекли у них ручьем. По родному брату не плачут так, как они плакали по своему родному учителю, резнику Мойше.

Больше и горше всех плакал Шолом. Он чувствовал себя перед ним глубоко виноватым, великим грешником. Во-первых, учитель считал его самым лучшим и самым честным из учеников а на самом деле Шолом редко знал урок. Он только делал вид, что знает, усердно раскачивался, читал нараспев – обманывал, бесстыдно обманывал учителя! А сколько раз он пропускал больше половины молитв! Да и просто не молился, ни днем ни вечером а бегал с Гергеле, дразнил поповских собак через частокол или воровал яблоки на базаре. Здесь, на этом свете, учитель ничего не знал, он бы этому даже не поверил. Но там на том свете, он ведь уже все, все знает.

22. Извозчик Межр-Велвл и его «рысаки»

Дядя Нисл с проказниками сам проказник. – Повозка Меера-Велвла и его трое рысаков: «Мудрик», «Танцор» и «Аристократка». – Извозчик рассказывает свою биографию.

В конце лета (на дворе еще было довольно тепло, но уже пахло сентябрем) из большого города Переяслава пришла повозка, запряженная тройкой. Подъехав к дому дяди Нисла, извозчик, словоохотливый еврей по имени Меер-Велвл, расстегнулся и вытащил из какого-то сокровенного кармана письмо, написанное

Нохумом Вевиковым своему брату Нислу Рабиновичу. В письме было сказано, что за детьми посылается, во-первых, подвода, во-вторых, шлют им три пары сапожек и, в-третьих, еду на дорогу: коржи, крутые яйца и груши. А кроме того, бабушка Минда шлет теплое одеяло и старую шаль, чтобы укутать детей на случай холода или дождя. Извозчику наказали взять детей на Другой день утром сразу после молитвы, переночевать с ними в Борисполе, так, чтобы приехать, если богу угодно будет, на следующий день после обеда в Переяслав.

Не описать радости детей, когда им передали содержание этого письма. Чему больше радоваться: новым ли сапожкам, тому ли, что они будут ехать два дня в повозке, запряженной тройкой, или тому, что послезавтра к вечеру они уже будут в большом городе – Переяславе.

– А ну, сорванцы, проказники, озорники, садитесь-ка примерять сапожки! – скомандовал дядя Нисл, дав каждому по щелчку – кому в нос, кому в ухо.

Дядя Нисл любил детей, равно и своих и чужих, и получить от него щелчок было не наказанием, а удовольствием, хотя бы это место и чесалось потом целых полчаса. Ведь от любящей руки и щелчок – подарок. А дети любили дядю Нисла хотя бы уже потому, что он был почти единственным среди родни, который никогда никому не делал внушений, не читал нотаций и не следил, как другие, за тем, чтобы дети прилежно учились и исправно молились. Более того, с проказниками-детьми он и сам становился проказником. Он любил посмеяться, пошалить, вместе с ребятами закатить добрую порцию табаку в нос уснувшему в синагоге старику, а потом, когда тот просыпался, кашляя и чихая, пожелать ему «доброго здоровья». О празднике торы нечего и говорить – в этот день он становился озорнее всех озорников. Однажды он напоил пьяницу Гедалю водкой и помог детям связать его, как барана, запереть в каморке, привязав к его руке длинную веревку от колокола, чтобы, протрезвившись, он, сам того не желая, стал трезвонить, как на пожар, и чтобы все местечко сбежалось с воплями: «Кто горит? Где горит?»

Понятно, с таким дядей трудно было расставаться! Прощаясь, он похлопывал детей и утешал их:

– Ничего, ничего, мы еще увидимся! Я здесь тоже надолго не задержусь!..

Сердце ему правильно подсказало, как читатель это уже знает из предыдущих глав.

Надев новые сапожки, в которых они почувствовали себя превосходно, даже повзрослевшими, ребята прежде всего ознакомились с повозкой, со всеми тремя лошадьми и извозчиком, который должен был везти их отсюда в большой город.

Повозка оказалась, как все повозки, с серым заплатанным верхом и хорошо устланная сеном и рогожами; как будто достаточно мягко; ехать, надо думать, будет приятно. Насколько это приятно, ребята почувствовали на второй день путешествия, когда у них живого места не осталось. Это о повозке. О лошадках стоит поговорить, хотя бы коротко, о каждой в отдельности, потому что между ними тремя (Меер-Велвл называл их не иначе, как «рысаки») было столько же общего, сколько между соломенной крышей и обрядом обрезания. Это была настоящая еврейская тройка.

Начнем со среднего, с коренника. Возница Меер-Велвл называл его «Мудрик». Почему «Мудрик» – неизвестно. Может быть, кличка «Мудрик» происходит от слова «мудрый» хотя большим мудрецом Мудрик, по совести говоря, не был. Он был лишь очень стар – об этом свидетельствовали его унылая морда, слезящиеся глаза, облезлый хвост и острые маслаки, которые торчали на его когда-то широком крупе. И все же, несмотря на старость, он почти один тащил тяжелый воз, две пристяжные только делали вид, что тянут.

У этих двух «рысаков» тоже были свои имена. Одного из них звали «Танцор», потому что он приплясывал на ходу. У него танцевали все четыре ноги, но каждая сама по себе. Они никак не могли поладить между собой, поэтому из его танцев ничего путного не получалось – он только мешал «Мудрику». Кроме того, он так тряс повозку, что положительно душу вытряхивал. Понятно, Меер-Велвл воздавал ему за это по заслугам. «Потанцуешь ты у меня!» – кричал он ему и пояснял свою речь иногда кнутом, а иногда кнутовищем. Всю дорогу возница колотил «Танцора» и учил уму-разуму. Однако это плохо помогало. «Танцор» не придавал этому никакого значения и не переставал приплясывать. Огреют его – а он того хуже; лягнет задними копытами, точно говорит: «Ага, ты вот как? Так на ж тебе!» Роста он был небольшого, много меньше «Мудрика», но морда казалась умней. Возможно, что Меер-Велвл не преувеличивал, когда хвастался, что «Танцор» был когда-то великолепным коньком, но так как от дурного глаза у него прихватило ноги, то он попал к Мееру-Велвлу, и вот с тех пор извозчик мучается с ним.