С утра до вечера. В чистом поле

Ланкаускас Ромуальдас

Он снял шлем, подложил руки под разламывающуюся голову и слушал, как волны медленно бьются о влажный берег.

6

Надвигался вечер, а Хильда все еще шла по дороге, сама не зная куда. Пусто и безлюдно было вокруг. Все меньше брошенного имущества валялось в кюветах, но людей тоже не было. Однажды ее обогнало несколько грузовиков с русскими солдатами. Запыленные солдаты, увидев ее, что-то кричали и смеялись, но она ничего не слышала.

Грузовики умчались, оставив в воздухе запах бензина, и дорога

снова была пуста. Хильда проходила мимо усадеб; двери домов стояли на запоре, из труб не шел дым, и нельзя было понять, есть там кто-нибудь или нет. В конце концов какое ее дело. Гудение колокола смолкло в ее голове; она стала равнодушной ко всему. Изредка она останавливалась и любовалась своим ожерельем, которое переливалось в лучах заходящего солнца.

Хильда устала; все сильней хотелось есть. Временами от голода сводило живот и подташнивало. Тогда она садилась на край кювета, срывала пыльную, увядшую землянику и совала ее в рот.

Вечером она подошла к небольшому хутору. Постройки были из красного кирпича, крепкие на вид. Двор обступили вековые тополи; тихо шепталась их листва. Из трубы дома вился жидкий, голубой дымок, а немного поодаль, на нескошенном лугу, паслась корова, она жадно щипала сочную, росистую траву. Корова была пестрая, жирная, с громадным набухшим выменем. Дым из трубы пахнул шкварками.

У Хильды закружилась голова от этого запаха. Ни минуты не рассуждая, она свернула с дороги, вошла во двор и принялась стучаться в дверь дома. Дверь была крепкая, дубовая. Хильда стучалась настойчиво, изо всех сил колотила кулаками, но никто не спешил открывать дверь. Устав и отчаявшись, она отступила на несколько шагов и увидела, что за окном мелькает человеческая тень и кто-то следит за ней из глубины комнаты.

Она наклонилась, подобрала с земли камень и замахнулась, собираясь швырнуть его в окно. Тень исчезла, и тут же звякнула щеколда, дверь приоткрылась, и в появившуюся щель высунул голову старик.

— Я хочу есть, — сказала Хильда.

— Зайди, — буркнул старик.

Он впустил ее в темные сени, а потом отворил другую дверь. Из кухни обдало паром, и Хильда чуть не потеряла сознание от запаха еды.

Она вошла в кухню. В белой кафельной плите потрескивали дрова. Было тепло и уютно. В полутьме, за столом, сидела старуха с глубоко запавшими глазами и с тупым любопытством глазела на Хильду.

На столе стояла миска с супом, над миской поднимался пар.

— Садись, — сказал старик, придвигая стул.

Хильда пристроилась на краешке стула.

— Откуда ты? — спросил старик. Он был кряжистый, с красным, мясистым лицом и пожелтевшими от табака зубами.

— Не знаю, — Хильда пожала плечами. — Я хочу есть.

— Как это — не знаешь? — удивился старик.

— Не знаю, — повторила Хильда.

Старики переглянулись. «Что это значит? Она притворяется».

— Из города?

— Города больше нет.

— Нет?

— Нет. Но церковь уцелела. Моя мать ушла в церковь.

Старуха казалась взволнованной и довольной.

— Я это знала, — проскрипела она. — Бог есть. Церковь цела.

— Дайте есть, — сказала Хильда. — Сами едите,

а мне не даете. И еще говорите о боге.

— Сейчас получишь, — буркнула старуха.

Она налила ей супа и отрезала кусок хлеба. Горячий суп обжигал рот, но Хильда ела быстро, захлебываясь. Старики тоже ели. В сумерках старик пялился на ее обнаженные руки и загорелую шею, где висело жемчужное ожерелье. Он ел крякая, утирая рот рукой, и не сводил глаз с жемчуга и голых, округлых рук Хильды. Волосатые ноздри старика раздувались, когда он поглядывал ниже, туда, где платье обтягивало грудь девушки. (От старухи в постели уже давно не было пользы.)

— Красивые бусы у тебя, — сказал старик.

— Да. Мне их подарил Мартинас.

— Какой Мартинас?

— Летчик.

— Хочешь, дам за них кусок сала и буханку хлеба.

— Не хочу. Это подарок Мартинаса.

— Вот дура, — усмехнулся старик. — Ведь бусы дешевые, стеклянные.

— Все равно не хочу. — Хильда мотнула головой. — А тебе они зачем?

— Так просто. Люблю красивые вещи.

— Нет, не хочу. Завтра мы поженимся с Мартинасом, и я должна их надеть.

Старики снова переглянулись. Старуха подняла руку и, поглядев, не видит ли ее Хильда, ткнула худым пальцем себе в лоб. Ее муж одобрительно кивнул.

Когда кончили есть, старик сказал:

— Можешь переночевать у нас. А если работать захочешь, дело тоже найдется. Пойдем во двор, подоим корову.

— Я не умею доить.

— Научишься.

Старик взял со скамьи ведро и вышел во двор; Хильда пошла вслед за ним. Корова подняла голову и посмотрела на них кроткими темными глазами. Старик сел, сунул ведро под вымя и принялся нажимать на сосцы; молоко хлестало, звеня о край ведра. Потом он остановился.

— На, попробуй ты.

Вымя пахло молоком. Хильда тянула за сосцы, но молоко не появлялось. Корова несколько раз заехала ей по голове измазанным в навозе хвостом.

— Погляди, вот как надо.

Старик наклонился, громадными ладонями обхватил руки Хильды, державшие сосцы, принялся давить на них; молоко снова забило тоненькими струйками. Он так близко прижался к ней, что щекой она почти касалась его небритого стариковского лица и чувствовала запах табака, которым провонял старик. Что-то неприятное было в этом прикосновении; она отпустила сосцы и встала.

Старик додоил корову и отвел ее в хлев.

Они вернулись на кухню, и старик налил Хильде кружку парного молока. Она так давно не пила молока, что забыла его вкус.

На дворе совсем стемнело. По дороге с рычанием катились танки; стекла окон дрожали от этого шума; на полке позвякивала посуда.

— Теперь помолимся, чтобы бог даровал нам спокойную ночь, — сказала старуха.

Они молились шепотом, а Хильда смотрела в окно на лениво ползущие танки, которые вскоре исчезли; дорога снова была пуста.

Старуха встала из-за стола и заковыляла к двери.

— Пойдем, покажу тебе, где будешь спать.

Она отвела Хильду в хлев. В одной его половине стояла телега, громоздилось наваленное сено, в другой звякала цепью корова. Старуха показала Хильде копну сена: