С пером и автоматом
Шрифт:
Чуть поодаль лежит, запрокинув голову, сероглазый паренек, загорелый, с сильными потрескавшимися руками. Он, видать, жил в селе, может быть, даже недалеко от Киева. В одной руке у него какое-то растение, в другой — горсть супесчаника. Он вспоминает о пахоте, о тучных полях пшеницы…
Но все эти люди, собранные войной в это утро на берег великой украинской реки, смотрели на ее правый берег так, словно у каждого там остался клочок родной земли, стонущей под вражеским сапогом.
— До войны я учительствовал, — как бы сам с собой заговорил худой, с темными кругами под глазами солдат. —
И он на память стал декламировать из Лермонтова:
Люблю отчизну я, но странною любовью! Не победит ее рассудок мой, Ни слава, купленная кровью, Ни полный гордого доверия покой, Ни темной старины заветные преданья Не шевелят во мне отрадного мечтанья.Учитель вдруг сделал паузу. Ему хотелось знать: слушает кто его или нет.
— Продолжайте, продолжайте, Григорий Петрович. Я тоже люблю стихи, — отозвался командир отделения.
Я незаметно прилег возле усатого украинца. Спать не хотелось. Но сами собой смежились веки. Я лежал в полудреме, прислушиваясь к бойкому и складному говору соседа.
А учитель, чуть приподнявшись и жестикулируя левой, свободной от автомата рукой, продолжал с еще большим вдохновением:
Но я люблю — за что, не знаю сам — Ее степей холодное молчанье, Ее лесов безбрежных колыханье, Разливы рек ее, подобные морям.Между моим соседом и учителем лежал якут — житель тайги, потомственный охотник. У него была винтовка с оптическим прицелом. И я невольно подумал; он и здесь «белку бьет в глаз». И тоже, как все собравшиеся на берегу великой реки, слушает стихи и с лютой тоской смотрит на ее правый берег. И ему, советскому воину, видится сейчас одно — высокая, неприступная, как небо над тайгой, темно-рыжая от дождей днепровская круча!
Переплыть Днепр — это еще не все, это полдела, а то и меньше того. Но как забраться на кручу, когда противник будет поливать оттуда горячим свинцом? Поди возьми его там, наверху. Ему удобно: он всех видит, а его увидеть невозможно. Положение явно неравное. К тому же у него надежно подготовлены оборонительные позиции, пристреляны цели, расставлены наблюдатели, обеспечена связь, установлены соответствующие сигналы. Все заранее предусмотрено и организовано. У нас ничего этого пока нет. Вот о чем вольно или невольно думал каждый боец, лежащий на днепровском берегу.
Когда учитель умолк и тоже, видно, задумался о днепровских кручах, к нему тихо, чтобы не помешать беседе, подошел командир батальона Пишулин, высокий худой человек, и с уважением, как обращается ученик к учителю, подал ему печатную листовку, попросил:
— А теперь, Григорий Петрович, прочтите, пожалуйста, еще вот это. Да погромче, чтобы все слышали.
Учитель пробежал глазами первые строки обращения Военного совета Воронежского фронта
— «Славные бойцы, сержанты и офицеры! Перед вами родной Днепр. Вы слышите плеск его седых волн. Там, на его западном берегу, древний Киев — столица Украины. Там дети и жены, наши отцы и матери, братья и сестры. Они ждут нас, зовут вперед… Наступил решительный час борьбы. К нам обращены взоры всей страны, всего народа… Вы пришли сюда, на берег Днепра, через жаркие бои, под грохот орудий, сквозь пороховой дым. Вы прошли с боями сотни километров… Тяжел, но славен был ваш путь…»
Пальцы якута, державшего винтовку с оптическим прицелом, побелели, левый глаз прищурился, словно он уже держал на мушке ненавистного фашиста.
Мой сосед сердито покручивал свой ус.
А кавказец привстал, готовый ринуться в атаку.
— Отдыхать некогда. Надо спешить, пока фриц ничего не разнюхал! — горячо заявил он.
— «Поднимем же свои славные знамена на том берегу Днепра, над родным Киевом!» — торжественно произнес учитель заключительные строки обращения Военного совета.
И вот все на ногах. Раздалась команда, и строй замер. Наступила торжественная минута.
— Дорогие товарищи! Друзья! Перед нами — Днепр, — взволнованно сказал командир батальона. — Кто хочет первым переплыть его, отвлечь на себя огонь гитлеровцев, чтобы обеспечить переправу батальона?..
Глаза гвардейцев сверкали решимостью. Раньше других вперед шагнула неразлучная четверка: гвардии рядовые П. Е. Петухов, В. А. Сысолятин, И. Д. Семенов и В. Н. Иванов.
— Разрешите нам, — в один голос заявили они. За ними шагнул вперед весь батальон.
Как на сыновей, посмотрел командир на смельчаков-добровольцев и предупредил:
— Прошу как следует подумать: дело ответственное, рискованное. Там смерть… — он указал рукой на темную кручу за Днепром. — Но там и победа. Другого пути нет.
Солдаты внимательно слушали его и еще больше утверждались в своем решении: они хотят идти первыми и готовы ко всему.
— Во имя Родины, во имя нашей победы мы даем слово, что не пожалеем своей жизни… Мы с честью выполним приказ, — за всех твердо ответил Иван Семенов.
— Тогда идите. Пусть храпит вас в бою ваша решимость и отвага. Как говорится, смелого пуля боится… В добрый путь! — напутствовал командир.
Гвардейцам подробно разъяснили задачу. Вместе с ними командир продумал меры маскировки и внезапности нападения.
Старшим назначили рядового Семенова — бывалого, обстрелянного солдата, прошедшего путь от Волги до Днепра. Я уже много знал о нем.
Родился он в станице Ляпичево, Волгоградской области. Ему было 17 лет, когда немецко-фашистские захватчики вероломно напали на нашу страну. Он видел, с каким гневом земляки встретили известие об этом и с каким мужеством уходили они на войну. Первым из семьи Семеновых ушел на фронт отец. Через год, когда враг подошел к волжской твердыне, взял в руки оружие и его сын Иван. Смелого, физически развитого, отлично владевшего военным делом (этому его научили в осоавиахимовском кружке), Семенова зачислили в роту автоматчиков.