С крыла на крыло

Шелест Игорь Иванович

 - Так это про вас?

 Константин Константинович улыбнулся, увидев мои глаза.

 - Понимаете ли... На этом участке фронта все привыкли ко мне. Увидят, взлетел "ныопор" - значит, Арцеулов. Ну, а в этот злополучный день взлетел как раз прапорщик Шарапов. По странному стечению обстоятельств он был худощав, невысок ростом и носил такую же форму, как и я, - Арцеулов задумчиво перекладывал акварели. Мы только что их рассматривали.

 - Представляю, - подумал я вслух, - эту газету в руках ваших родных...

 Так и было. Отец заказал

панихиду. Во время службы почтальон прорывается к отцу, в руках у него телеграмма. Его не пускают: "С ума сошел - такое горе, а ты тут!"

 - В телеграмме я написал в том смысле, что слух о моей кончине несколько преувеличен...

 Отец на радостях просит тут же служить молебен. Но заупрямился священник:

 - Не богохульствуйте...

 Потом уже хор грянул: "Во здравие!"

 - Ну, а там, на фронте?
– спросил я.

 - Тоже было... Прочтя газету, многие офицеры из авиационных частей - кто знал меня - приехали отдать мне свой последний солдатский долг.

 Мы хоронили бедного Шарапова. Я стоял у гроба и приводил в ужас, в оцепенение входящих в церковь. Видавшие виды вояки бледнели, отступали и крестились.

 Мне приходилось их убеждать, что я здесь, а не в гробу. Но и мое положение было страшным: присутствовать как бы на своем отпевании... В настроении людей, кроме подавленности, было и смятение. Бедный герой Шарапов - ему вдвойне не повезло. Он погиб, а люди пришли отдать почести другому...

 Мы помолчали.

 - Та-ак, - сказал я наконец, - а ваши иллюстрации к Крымским легендам сохранились?

 - Да, я их сейчас покажу.

 Все петли мертвы, сам живой

 День слета, пропавший без вести!

 Какой это был день недели, трудно сказать. Понедельник?.. Пятница?.. Число?.. Никто не помнит. О нем трудно найти хоть строчку в каких-нибудь отчетах.

 Одно известно - это случилось на десятом слете в 1934 году.

 Заглядывая в те времена, вижу не только шумную историю, не только день потерянный. Сдается, было что-то и еще.

Впрочем, судите сами.

В тот день дул сильный южный ветер. На одном из тридцати планеров, висевших над долиной Коктебеля, где-то висел и я. Висел, вернее двигался, но очень медленно - ветер состязался с планером в скорости и не пускал нас вперед.

 В такие дни, когда "южак" обещал "работать" сто часов подряд, при солнце днем бывало марево. Обычно наблюдалась какая-то пульсация, хлопающая в ушах дыханием, оханьем машины.

 Через нос вижу прямо под собой обе вершины Карадага и сразу все склоны их, чего с земли увидеть невозможно. Солнце в зените, время к обеду. На скалы и лес, на балки, пропасти, расщелины, обрывы - на все наброшен прозрачный оранжевый платок. Теней почти нет.

 Море. С этой высоты оно большое. Кажется, чуть напряги

зрение - и увидишь берег Турции. Но горизонт теряется в туманной дымке. Где-то там рождаются наши ветра.

 В кружевах барашков вода блестит холодной сталью. Отсюда она не кажется манящей, ласковой и теплой.

 Стоит чуть повернуть на запад, и я стремглав несусь навстречу Узун-Сырту, Коклюку. Будто рядом огромный Агормыш - медведем, насупленным и мохнатым, охраняет Старый Крым.

 Я прохожу над стартом, посматриваю вниз. Что там? Кто-то сел, наверное, спешит обедать; другие выстроились взлетать... Нет, что-то не то. Почему затишье?

 Обычно один-другой то и дело в воздух. А тут - молчат! Стоп! Что за черт?.. Знак общей посадки! Всем приказано садиться, кроме двух номеров... Эти два номера я знаю. Один "Темп" Павла Головина, он взлетел еще чуть свет - пошел на продолжительность. На В-2 с попыткой побить такой же рекорд летает Сухомлин.

 Когда пишу сейчас, вижу перед собой их обоих - цветущих, больших, с улыбками сильных. Паша в тот день был в черном реглане. Иван - в синем комбинезоне. Оба рекордсмены слетов; Сухомлин через год продержался над Коктебелем тридцать восемь часов десять минут. Добился своего.

 Павел Головин, один из первых Героев Советского Союза, летал в 1937 году на Северный полюс. Потом работал испытателем у Поликарпова и погиб на одном его опытном самолете.

 С Иваном мы иногда встречаемся. Он авиационный рекордсмен, испытывает туполевские самолеты.

 Но вернусь к слету.

 В чем тут дело? Вижу, планеры постепенно снижаются, прекращают поиски рекордных дорог. В душе досадно, и мне кажется, что слышу, как бранятся сейчас азартные соперники Виктор Расторгуев и Семен Гавриш. Тоже нужно прекращать полет. Представляю их лица!

 Приказ земли надо выполнять - ухожу в нисходящий поток над Коклюком и быстро снижаюсь. И только теперь, повернув обратно в долину, вижу необычное. У склона Узун-Сырта пилотажный планер Г-9-й накручивает каскад из петель. Три... четыре... Потеряет высоту, окажется ниже склона, и мчится стремглав к отвесной горе, подставив наискось крыло. Кажется, вот и все тут... Нет! Могучий ветер возносит его, как поплавок. Котлован голубой долины будто наполнен до края прозрачной жидкостью. В нем играет бойкая рыбешка...

 Вот планер набрал высоту - и опять в долину; там разгон вниз и знай себе гнет петли.

 Кто это?
– прикидываю, не различив сперва цифр. А-а, Молчанов! Да что же это он?.. Похоже, и не думает кончать. Вот те на!

 Я пошел на посадку, а Молчанов петлил еще и еще. Сколько он их там навертел? Людей на старте, планеров становится все больше.

 Вот и моя земля. Южная долина исчезла за бугром. Быстро мчится в нисходящем потоке каменистая поверхность с колючей травой - плато родного Узун-Сырта. Покачало, покорежило болтанкой. Подбираю ручку и резко жму ее к коленям вправо, влево - еще быстрей, и вот планер уже крадется, накренив крыло. Еще миг. Сижу.