С крыла на крыло
Шрифт:
- Дядя шутит!
– говорит он бархатным баритоном и, довольный произведенным смятением, еще долго смеется.
- Артист, - ворчит Жорж. Мы снова шагаем по шпалам, и немного погодя Жорж Поярков предлагает завернуть к бараку, послушать сводку с фронта.
- Как, думаешь, с погодой?
– спрашивает Володя.
- Думаю, будет в порядке. Пригреет часам к двенадцати, и туман поднимется, - говорю я.
- Игорь, не забудь тщательно устанавливать створки капотов, - беспокоится Поярков.
- Ты
- Могу и забыть, - отвечает.
- Ладно, не беспокойся, я запишу в планшет.
Ярко-желтые пятна, разбросанные по серому пейзажу земли, создают камуфляж, мешающий ориентировке. Сквозь разорванные облака поднявшегося тумана простреливают косые лучи солнца, окрашивая желтизной не очень-то прозрачный воздух.
Задание наше к концу. Пройдя над стартом под облаками, мы вышли к пойме реки, откуда тянулась пространная низина. "Отсюда и начнем", - подумал я и объявил:
- Итак, максимальная у земли... Боевой режим. Наддув компрессора 1240 миллиметров, не более пяти минут. Александров, следи за выхлопом. При малейшем появлении белого дымления - докладывать. Поярков, отсчитывай минуты. Приборы за тобой! Все готово?
- Я готов, подбери створки, - слышу голос Жоржа в наушниках. Жорж тут же, позади меня, за бронеспинкой.
- Готов!
– кричит Александров из задней кабины.
- Пошли!
Я отдал немного штурвал и прибавил газ. Машина наклонилась в снижении, заметно разгоняясь. Постепенно перевожу сектора газа за защелку, до отказа вперед.
О, как взревели моторы!.. Такого рева я еще никогда не слышал. Сверхмаксимальный режим - наддув 1240!.. Без малого две атмосферы вдыхает сейчас каждый мотор!.. Быстрый взгляд на них: влево, вправо - масла не видно, выхлоп черноватый, опасений не вызывает.
Крылья жестко сидят в потоке, чуть вздрагивая в неспокойном воздухе. А фюзеляж стучит, будто мчимся по булыжнику на обыкновенном грузовике.
Все внимание - вперед. Земля теперь рядом - высота всего метров тридцать-сорок.
Искоса поглядываю на приборную доску, словно боюсь спугнуть стрелки...
Наддув, так... Давление... Хорошо! Температура? Немного растет... Скорость пошла за пятьсот.
Адский рев моторов. Медленно идут секунды, куда быстрей биение сердца...
Наконец в шлемофоне голос Пояркова:
- Минута!
Самолет несется над низиной реки, мелькает белая лента, рассеченная темными пятнами оврагов, кустарников, талой земли.
Смотрю вперед. Ничто не может отвлечь. Нет робости, никакого волнения. Воля и железная логика работы: на моторы... Вперед! На приборы, стрелки на местах. Вперед!.. На моторы... И опять вперед! Сердце стучит гулко, секунды тянутся.
Двигатели грохочут, рычат, подсвистывают на максимальных оборотах. Почти напротив меня прозрачные
Скорость, максимальную скорость! По дороге движется обоз; он исчезает под крылом так же мгновенно, как и появился, не задев моего внимания, - просто зафиксировался в мозгу бессознательно, как на чувствительной пленке фотоаппарата.
Остро следит за приборами взгляд, руки давят на штурвал.
- Две минуты, - сообщает ровный голос Пояркова.
Машина резко вздрогнула. Нет. Это только болтанка. Пока все в порядке. Мы мчимся вперед, скорость уже около 530 километров. Идем дальше.
Хотя и растянулись секунды, но, наконец, пошла и пятая минута.
Температура масла подходит к высокой черте, моторам жарко. Во всем полете такой режим разрешается держать не более пяти минут. В остальном все нормально.
Скорость 548 - правда, приборная. Но такую скорость на бомбардировщике еще не видали.
От напряжения вдруг по мышцам разливается усталость.
- Ну когда же? Как время?
- Подержи еще немного, - гудит Поярков.
Я скован до предела от старания держать прямую, порой кажется, что не дышу. На сердце беспокойство за моторы - они напряжены сверх предела.
- Довольно. Выключаю, - вещает теперь на редкость приятный голос Жоржа. Рука тянется к секторам убрать сверхмощный режим.
Ярость понемногу стихает, кажется, что моторы усмирились, работают уже легче.
С радости беру крутую горку и ввожу самолет в боевой разворот. Стрелка альтиметра побежала вверх, глотая сотни метров. Через тридцать секунд вываливаемся из гущи облаков в необъятную ширь голубого неба. Слепящая глаза белизна облаков оседает под нами. В окнах их темнеет земля.
Болтанка мгновенно исчезла. Самолет замер. На душе светло и тихо. Радость переполняет грудь. Мы с Александровым поем в микрофоны каждый свое...
Поярков осторожничает:
- Рано беснуетесь, черти!..
И он оказывается прав.
Вывожу самолет окончательно из разворота и, прибрав газ для охлаждения двигателей, иду с обратным курсом к аэродрому. Докладываем по радио на землю: "Задание окончено!"
Мы на кругу. Посадку разрешили.
- Выпускаю шасси! Александров, наблюдай.
- Есть смотреть шасси!
Жму на кран шасси и смотрю на гондолы. Левая стойка пошла и с легким стуком стала на место. На панели ответила светом зеленая лампочка.
А вторая? Смотрю направо. Створка гондолы открыта. Чуть высунулись колесо и стойка шасси, но так и замерли...
Жду - движения нет. Не верю глазам. Давление в гидросистеме упало - стрелка пульсирует у нуля. Что-то неладно! "Кажется, начинается", - говорю себе, а вслух:
- Александров, как шасси?