Шрифт:
СОГЛАШЕНИЕ
Он смотрел им в глаза и заранее знал, чем все кончится. Они примут его предложение и подпишут контракт. Он не раз видел жизнь с печатью глубокой трагедии на лице. Много раз тусклые неподвижные глаза с мольбой смотрели на него и он, рыжий клоун с нарисованной на лице издевательской ухмылкой отражался в них, как в темном зеркале. Его визави всегда верили ему, потому что надеяться им было больше не на что. Кто еще мог исполнить единственное их желание, ради которого они готовы были убить или умереть? А он мог.
– Итак, – сказал
Их скупые на мимику лица, застывшие почти год назад камнем, сделались красными, жалкими, потными и испуганными. Они не видели разницы и боялись ошибиться. Им хотелось, чтобы все свершилось поскорее. Опасались, что их сказочный сон кончится тяжелым пробуждением и исчезновением спасителя.
– Воскресить мне кажется подходящим словом, – мягко сказал рыжий клоун.
– Давайте «Воскресить», – хрипло подтвердил отец и откашлялся. Он сжимал в руке вилку, забыв положить ее на стол.
– Я вписываю «Воскресить», – торжественно провозгласил рыжий клоун, картинно выпростав вперед руку, чтобы таким образом одернуть рукав пиджака, и вписал это слово в свободную графу ручкой с красными чернилами. Красные чернила были красными, но не были чернилами. Одна капля сорвалась с пера, но он ловко подхватил ее длинным ногтем мизинца, пока она не упала на бумагу, и слизнул влажным языком.
Они сидели совершенно неподвижно. Все эти месяцы, прошедшие со дня смерти сына, они жили как парализованные, думали как парализованные, ничего, кроме боли не чувствовали. И верили, что это еще не конец, что еще можно вернуть все назад вопреки логике и жизненному смыслу. Нужно просто что-то сделать (знать бы что!) и все изменится. При этом на бога они не уповали. Кто принял волю божью, тот сдался. И они не ошиблись. Вот кто мог все изменить!
– Прочтите условия договора. Шрифт крупный, понятный, никаких мелких строчек с размытым смыслом. Вы не в банке, вас не обманут.
– Мы согласны на что угодно, – лающим голосом, словно что-то хватало его за горло, ответил отец. – Я готов обменять свою жизнь на его. Мы примем любые условия.
Рыжий клоун усмехнулся. Сколько он таких видел. Родители. Любая мерзость их больше не пугает.
– Ваша жизнь мне без надобности. Я не настолько кровожаден, как вам может показаться.
Они не стали спорить. Они теперь редко говорили с посторонними и всегда по делу. Избегали пустых речей, убедившись, что их чувств никто не понимает. Словами боль не передашь, а раз так, лучше помолчать.
– Но все же вы чего-то лишитесь, – продолжал рыжий клоун, усмехаясь белым напудренным лицом. – Иначе, к сожалению никак нельзя. Вы вот, например, правша или левша?
– Правша.
– Что ж, я оставлю вам правую руку и правую ногу, левые конечности долой под самый корень – согласны?
– Согласен, конечно согласен! На что угодно!
Их лица просветлели, как будто включилась лампочка, и они засветились изнутри. Их трясло от нетерпения, они боялись, что вот-вот проснутся.
– Больно не будет, обещаю. Вы же участвуете в чуде, а чудо свершается бескровно. Все пройдет
ЧУДО
Неделю он учился жить с этим. Привыкал к своим культям. Больно действительно не было совсем, если не считать фантомных ощущений присутствия утерянных конечностей и определенного дискомфорта из-за этого. Хотелось левой рукой почесать себе нос. Он словно родился таким, настолько гладко и эстетично выглядело закругленное левое плечо и левое бедро, но они с женой все же решили сказать сыну, что отец попал в автомобильную аварию. Он лежал на кушетке и смотрел в потолок, а слезы текли из уголков глаз по вискам, иногда затекая в ушные раковины, отчего по неприятным ощущениям он замечал, что, оказывается, плачет. Однако это были слезы радости.
Жена тоже рыдала от счастья, стараясь, чтобы он не только не видел, но и не слышал ее, но он угадывал, когда она рыдает, потому что в эти моменты она всегда внезапно выбегала из комнаты, бросая все свои дела. Ей не было его жалко, она готова была лечь под нож вместо него, просто он по-мужски взял на себя самую тяжкую часть родительских обязанностей.
Сын был обещан им после воскресения. Воскресенье почти прошло. В среду их должен был навестить рыжий клоун, нет, рыжий ангел, на которого они теперь должны были всю жизнь молиться. Ангел из цирка-шапито. Он придет для возможной коррекции ситуации, как он выразился. Всякое могло случиться за три следующих дня: понедельник, вторник и среду. Они снова не стали уточнять. С ними все уже случилось до этого. Их ничто уже больше не пугало.
Влажным холодным полотенцем она обтерла мужу лицо.
– Хочешь сесть? Время к полночи.
– Помоги.
Двадцать минут они в полном молчании пили чай при выключенном телевизоре, прислушиваясь к ночным звукам. Сомнений не было. Была надежда. Наконец в кухне ожили старинные часы с кукушкой, остановленные в день несчастья и впервые заведенные сегодня. Они услышали, как со скрипом распахнулась игрушечная дверь, и кукушка стала куковать. Каждое ее «ку-ку» в тишине было ударом молота по натянутым как струна нервам. Двенадцать ударов, от которых шла кругом голова, потом дверка захлопнулась, и еще долгую оглушительную секунду, пока гасло эхо в ушах, решительно ничего не происходило. Потом в соседней комнате что-то ухнуло. Это был сигнал.
Они вздрогнули. Мать метнулась туда, невзирая на то, что муж, которого она подпирала плечом, стал молча заваливаться набок, хватаясь за скатерть и опрокидывая на столе чашки с недопитым чаем. Она рванула на себя дверь и, слабея, привалилась к косяку. Света было достаточно, чтобы увидеть, как ее родной мальчик стоит спиной к ней, вытянув вперед руки и пошатываясь, с трудом сохраняя забытое равновесие. Одеждой ему служило ветхое полуистлевшее тряпье.
Каким-то дальним уголком памяти она узнала школьный костюм, в котором его похоронили. Волосы сильно отросли и свалялись, а стильная челка, которую он раньше так холил и лелеял, теперь доставала до подбородка. Услышав стук распахнувшейся настежь двери, он чихнул, неуверенно повернулся всем телом, словно был заржавленным механизмом, а не человеком, и знакомым жестом откинул с лица отросшую челку.