Рыжая

Фишер Таррин

— Черт побери, Берни! Она справится с этим, — сказала она. — Я веду это дело и хочу, чтобы она давала показания.

Я была в ужасе. Моя судьба в руках злой, коварной женщины. Я не могла решить, это хорошо или плохо, была убеждена, что она специально пытается проиграть дело. Я поделилась с Калебом свое точкой зрения, когда он просматривал почту в кухне. Он даже не взглянул на меня.

— Делай, что она говорит.

Что?

— Что ты имеешь в виду под «делай, что она говорит»? Ты даже

не слушаешь меня.

Он отложил письма и подошел к холодильнику.

— Я слышу тебя, Лия.

— Я ей не доверяю.

Он достал пиво и повернулся ко мне, но по-прежнему не смотрел на меня.

— А я доверяю.

И все. Мой единственный союзник — женщина, которой гораздо выгоднее, чтобы меня засадили за решетку.

Она натаскивала меня для дачи показаний, задавала вопросы, которые будет задавать обвинение. Задавала свои собственные вопросы, кричала на меня, когда я вела себя нервно, материлась, когда я запиналась в ответах. Она была сурова и несгибаема, но некая часть меня это ценила. Маленькая-премаленькая часть меня — в целом же я ненавижу эту суку и хочу, чтоб она сдохла. Но я доверяла Калебу, а он доверял Оливии. Я либо с треском провалюсь, либо выйду из здания суда свободной женщиной.

В день дачи показаний я была одета в невзрачную одежду. Я надела то, что Оливия принесла мне: платье с узором из нежных персиков и сирени, волосы я собрала в хвост, а в уши вдела жемчужные сережки-гвоздики. Надевая их, я задалась вопросом, принадлежали ли они ей. Жемчужины были поддельными, так что, скорее всего да. У меня дрожали руки, пока я разглаживала платье и разглядывала себя в зеркале. Я выглядела уязвимой. Чувствовала себя уязвимой. Может быть, в этом заключается ее план. Калеб сказал, что доверяет ей.

Я пыталась поймать ее взгляд, когда села на скамью и сложила руки на внезапно ослабших коленях. За все недели подготовки я научилась понимать ее по глазам. Я знаю, что, если они распахнуты, а брови слегка приподняты, значит, у меня хорошо получается.

А если она смотрит, будто сквозь меня, значит, мысленно ругает меня и мне нужно поскорее изменить тактику. Мне было противно, что я изучила ее так хорошо. Я одновременно ненавидела и была благодарна за то, что знаю ее так хорошо. Мне всегда было интересно, умеет ли Калеб понимать ее по глазам, так же, как и я. Вероятно. Не знаю, что хуже — уметь понимать Оливию по глазам или чувствовать гордость за то, что умею это делать.

Она встала передо мной вместо того, чтобы ходить туда-сюда, как обычно это делают в фильмах, и выглядела расслабленной в своем светло-коричневом костюме. На ней было яркое, сине-голубое ожерелье, от чего ее глаза светились.

Я вздохнула и ответила на ее первый вопрос.

— Я проработала в OPI Gem три года.

— И какую вы занимали должность?

Я посмотрела на ожерелье, перевела взгляд на ее глаза, обратно на ожерелье, затем снова на глаза...

Это был не совсем синий

цвет. Что же это за оттенок?

— Я занимала должность вице-президента по внутренним делам компании...

И так целых сорок минут. Ближе к концу, она начала задавать мне вопросы, от которых я вся вспотела. Вопросы о моем отце. Мама сидела рядом с Калебом. Она пристально смотрела на меня, сжав ладони под подбородком наподобие молчаливой молитвы. Я знала, что это предупреждение.

Не унижай свою семью, Лия. Не рассказывай им, откуда ты пришла. Молилась богам дурно ведущих, внебрачных, облажавшихся дочерей.

Оливия не хотела, чтобы она приходила из страха, что мать запугает меня, и я не расскажу правду. Но, она настояла и пришла.

— Какими были ваши отношения с отцом вне работы, миссис Смит?

Мать опустила голову вниз, так что ее подбородок коснулся груди. Моя сестра заправила пряди волос за уши и искоса посмотрела на мать. Калеб стиснул зубы и смотрел в пол. Боги внебрачных облажавшихся дочерей метали громы и молнии в облаках.

Подавив слезы, я выпрямилась — эти ненавистные слезы демонстрируют мою слабость.

Я вспомнила, что Оливия сказала мне, когда мы спорили по некоторым ее вопросам всего неделю назад. Я сказала ей, что не собираюсь чернить имя своего отца со скамьи для дачи показаний. Ее лицо посерело, а крошечные ладошки сжались в кулачки.

— Где он, Лия? Он, мать его, втянул тебя в неприятности и умер! Ты говоришь правду или отправляешь в тюрьму.

Затем она подошла ближе ко мне и шепотом, чтобы никто не услышал, сказала:

— Используй свой гнев. Вспомни свои ощущения, когда ты уничтожала мои вещи, после того как я пыталась у тебя кое-что украсть. Если ты проиграешь это дело, я могу снова забрать его у тебя.

И этот трюк сработал. Я была так зла, отвечая на все ее вопросы — даже на самые трудные. Весь оставшийся день на ее лице светилось самодовольное выражение.

Теперь мне снова следует разозлиться. Я представила ее с Калебом. Большего не потребовалось.

Она повторила свой вопрос:

— Лия, какими были ваши отношения с отцом вне работы?

— Между нами не было никаких отношений. Мы общались только на работе. Дома я для него была чем-то вроде помехи.

После этих слов все пошло по наклонной.

— Ваш отец славился тем, что никогда не нанимал на работу никого из родни, верно?

— Да, — ответила я. — Я первая, кого он нанял.

Я отважилась взглянуть на мать. Она не смотрела на меня.

Вступительная речь Оливии также включала в себя эту информацию. Она стояла перед присяжными, сложив руки за спиной, словно предупреждала их, что обвинение, собирается представить меня хитрой, манипулирующей особой, но на самом деле я просто пешка в отчаянном плане своего отца спасти свою компанию от банкротства.