Рюрик
Шрифт:
Вот он, взлохмаченный, вспотевший, пытается поднять забрало у шелома, а забрало не поддается. Власко пыхтит, отбрасывает с высокого, чистого лба намокшую прядь русых волос, хмурит густые брови и суживает милые серые глаза. Вот чуткая рука нащупала зажим, с усилием нажала на него, и защитное устройство шелома брякнуло. Власко испугался, отпрянул, но не закричал. «Ах ты, постреленок, — ласково изумился отец, наблюдая за сыном. — Настырный якой! Тихой сапой, но добьется своего!» — приговаривал он, довольный, и гладил Власко по голове, пристально глядя ему в лицо я ревниво отмечая, что черты материнского рода в нем преобладают.
«Ох,
И пошла с тех пор добрая слава про Власку, про его удаль веселую и про его душу светлую. Про то, как он пленниц пощадил и легкой работой оделил; про то, как он дары, добро, отвоеванное у ворога, сирым дитяткам раздал; про то, как он на вечерней заре словенские песни распевал…
Сказания об удали и доброте Власка переходили из уст в уста. А Гостомысл ждал: может, сын одумается, в кольчугу облачится, раз столько песен льется об его удали.
Но сын… молчал. Год молчал, два. А когда появилась нужда у ильменских словен своего князя иметь и предложили долю эту Власку, он, не раздумывая, наотрез отказался и шелома боле в руки не брал. Тогда и пришлось Гостомыслу голову поломать, как навести мосты к незаконному сыну, о котором столько лет упрямо скрытничал и только через Волин-город иногда получал вести о стойкой борьбе рарогов с германцами…
Шли годы… Рароги уже здесь, у ильменских словен, и Гостомысл мог наблюдать за обоими сыновьями… А вот теперь новая весть: Власко будет ополчением командовать — и опять толкам и пересудам конца нет. Вспоминались бывалые и небывалые ратные заслуги Гостомы-слова сына, и многие из тех, кто, узнав об ополчении, хотел бы крякнуть да почесать за ухом, схитрить да и отказаться от ратных дел, тяжело вздыхали, прятали подале смуту, страх и шли к нему.
Войско получилось не малое — двухтысячное. Ежели б Рюрик узнал об этом, наверняка бы ахнул. Из соседних селений люди снаряжали мужей и строго наказывали не подводить богатыря Власия. «Смотрите в оба! Власко сердцем болеет за землю свою, вот и вы тако же! Умножайте силу его!» — говорили старейшины в селениях на прощание своим воям.
И Власко принимал всех радушно, обучал всему, что сам ведал, и доходчиво разъяснял необходимость военного порядка в бою. Торопился. Иногда горячился, но без злобы. Боялся опоздать с помощью.
Ратники слушали, запоминали, кто что мог, не серчая на его строгие указы, и пытались во всем следовать своему вождю.
Но вот вернулась разведка: удалые кривичи за пять дней добрались до Вальдса, прибывшего на озеро Нева и расположившегося лагерем у южной его излучины для боя с норманнами, и вернулись к Власку.
— Помощь
Власко перевел взгляд с разведчиков на Гостомысла:
— Отец, тебе поручаю охрану пристани и города, а сам ныне перебираюсь на Неву.
Глава объединенных словен склонил голову.
— О чем же еще вести речи! — глухо воскликнул он. — Плыви на Неву! — Он тяжело, шумно сопя, поднялся с беседы, робко дотронулся до плеча сына и хотел еще что-то сказать, но передумал. — Плыви! — как-то обреченно повторил он одними губами и обнял сына…
После битвы
Невское озеро лениво гоняло тяжелые, темно-серые волны, то поднимая наверх, то вновь скрывая от глаз остатки деревянных щитов, древки знамен норманнов. Разбили норманнов словене и варяги-россы сообща. Обнялись, как братья, Вальдс с Власком и долго, улыбаясь, хлопали друг друга по плечам. Стащили шле мы с голов, покрутили шеями, наслаждаясь свободой, вдохнули теплый влажный ветер и засмеялись радостно. Смеялись долго, задорно, даже жадно, будто чуяли: такое возможно только раз в жизни. И улыбались им в ответ и небо, и солнце, и Невское озеро.
А воины делили отвоеванное добро и шумно собирались в обратный путь. Вальдс, просмеявшись, вдруг разом помрачнел: глаза его ненароком остановились на Ромульде. Ромульд по наказу Рюрика должен был после разгрома норманнов осесть в Пскове, а там сидят Гостомысл со своим сыном. Последний же и вовсе не ведает об уговоре варягов. Как же быть?.. Заметив резкую перемену в настроении Вальдса, Власко нахмурился: «Значит, все улыбки были не от души. Ну, не по нутру я, так что ж?.. — Словении еще раз кинул взор на варяга, проследив за его взглядом. — Ромульд? — удивился Власко и оторопел: — Почему Ромульд?.. Соперник Вальдса? — Гостомыслов сын круто развернулся и пошел к своему коню: — Не хватало еще быть судьей этих соперников!» — с пренебрежением подумал он, как вдруг услышал:
— Власий, остановись! — Это Вальдс бросился за словенином.
Власко замедлил шаг. Пшеничные волосы закрыли широкий лоб, серые глаза отливали тяжелым блеском, губы плотно сжаты, руки невольно подтягивали подлокотники.
— Ты не серчай на нас, — быстро и взволнованно попросил Вальдс, с удивлением отметив, как посуровел Словении. — Ты — настоящая опора, — искренне добавил варяг и тронул Власка за руку. — Такому, как ты, можно доверить все. — И, глядя в красивое, но хмурое лицо Власка, он приложил руку к груди. — Хочешь, я в пояс поклонюсь тебе? — вдруг спросил он и пытливо заглянул в глаза словенина.
Тот усмехнулся, внимательно вгляделся в лицо венета и нахмурил брови. «Душою терзается: этот не со злом… С чем же?» — мрачно подумал Власко, тряхнул упрямой головой и еще раз оглядел полководца. Синие волосы венета развевались на ветру, покрасневшее разгоряченное лицо было взволнованно и устало. Серые глаза молили поверить и понять.
— Влас, — тихо сказал Вальдс, взял за руку словенина и сжал ее. Ромульд — твой соперник, — горько проговорил он наконец.
— С какой поры? — удивился Власко. — Я не собираюсь вступать в дружину к Рюрику. Я даже не хочу быть князем! — гордо добавил он и засмеялся. — И какого лешего только не выдумают эти бедовые варязи? Или вы забыли, чей я сын?