Рыцарь
Шрифт:
— Больше я тут никого не видел, — ответил священник. — Может, надо кого-то позвать? Я услыхал… услыхал, как вы кричите. — И от одного лишь воспоминания о том, что это был за крик, дрожь пробежала по его телу! — Когда я пришел сюда, — продолжил он, — вы лежали на полу. Может, нужно кого-нибудь позвать?
Пошатываясь, Дуглесс приблизилась к надгробию. Память постепенно, медленно возвращалась к ней, но она все еще никак не могла поверить в случившееся.
— А вы, вы разве не видели, как он уходит?! — спросила она, пристально глядя на священника. Голос у нее был хриплый, и горло саднило.
—
Она обернулась и еще раз поглядела на надгробие — ей так хотелось потрогать его, но она знала, что от него будет исходить только холод, не то что от Николаса!
— Так значит, вы видели, как мы молились? — поправила она священника.
— Нет, — отозвался тот, — я видел тут только вас. Дуглесс медленно повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, сказала:
— Мы с Николасом молились тут вдвоем. Вы еще заходили сюда и видели нас! Он же целую неделю был у вас перед глазами!
Печально поглядев на нее, священник ответил:
— Давайте-ка я провожу вас к врачу!
Но она, отодвигаясь от его протянутой руки, воскликнула:
— Ну, Николас! Мужчина, который всю неделю приходил сюда утром и днем молиться! Мужчина в доспехах времен королевы Елизаветы! Вспомнили, да? Ну, он еще чуть не попал под автобус!
— Несколько дней тому назад я действительно видел, как вы кинулись через улицу наперерез автомобилю. Вы еще спросили меня, какой, мол, сегодня день! — ответил священник.
— Я?.. Я спросила?! — воскликнула Дуглесс. — Но это же Николас спрашивал! И вы еще сказали мне на этой неделе, что потрясены его набожностью! А я стояла и ждала его в церковном дворе. Ну, вспомнили? — Она уже начинала кричать и, шагнув к нему, повторила:
— Вспомнили, да? Его звали Николасом! Помните, как вы еще махали нам рукой, когда мы проезжали мимо вас на велосипедах?!
Пятясь от нее, священник сказал:
— Да, вас я на велосипеде видел, но никакого мужчины с вами не было!
— Что? Никакого… — прошептала Дуглесс и отшатнулась от него — глаза ее расширились от ужаса.
Она выбежала из церкви, молнией промчалась через церковный двор, пробежала еще три улочки, повернула налево, затем направо и наконец добежала до гостиницы. Не обращая внимания на приветствовавшую ее женщину за конторкой, она взбежала вверх по ступенькам.
— Николас! — закричала она и оглядела пустую комнату. Дверь в ванную была закрыта, и, кинувшись к ней, она настежь распахнула ее. Тоже никого! Она хотела вернуться в спальню, но застыла на пороге и уставилась на полочку под зеркалом. Там лежали только ее туалетные принадлежности. Его — исчезли! Она даже пощупала пустую половинку полочки: ни бритвы, ни крема для бритья, ни лосьона после бритья! И его шампунь, лежавший ближе к душу, тоже исчез!
Бросившись в спальню, она распахнула дверцы гардероба: одежды Николаса там не было! Висели лишь ее собственные вещи да в углу валялся ее старый чемодан и дорожная сумка с колесиками. В ящиках комода тоже не было ни носков, ни носовых платков Николаса!
— Не может быть! — прошептала она и уселась на краю постели. Какой-то смысл в том, что Николас исчез,
После этого Дуглесс уже перестала что-либо понимать. Она перерыла всю комнату, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что осталось после него. Исчез и подаренный им перстень с изумрудом, и та записка, которую он когда-то сунул ей под дверь. Она открыла свою тетрадку: однажды Николас что-то написал в нее своим странным почерком, но теперь страницы эти были совершенно чистыми!
— Ну же, Дуглесс, давай, думай! — призывала она себя. Ну, должны же были остаться после него хоть какие-то следы! В кладовке лежали книги, которые они вместе покупали, и на КАЖДОЙ Николас тогда начертал свою фамилию, но сейчас и гам не было ничего!
Ничего, абсолютно ничего от него не осталось! Она даже стала осматривать собственную одежду, надеясь найти на ней его темные волосы. Нет — все чисто!
Тут она увидела свою ночную рубашку из красного шелка, ту самую, которую Николас, сдирая с нее, порвал, но, увидев, что и ночнушка цела-целехонька, Дуглесс пришла в бешенство.
— Да нет же! — яростно воскликнула она, стискивая зубы. — Ну, быть не может, чтобы его окончательно и бесповоротно набрали от меня!
Ведь есть же еще люди! — подумала она. Если не осталось никаких физических свидетельств его пребывания тут, так ведь на свете полным-полно людей, которые вспомнят его! Если этот глуповатый старый священник неспособен его вспомнить, — это вовсе не означает, что и другие люди не помнят о нем!
И, схватив свою сумочку, она выскочила из гостиницы.
Дуглесс медленно-медленно отворила дверь в свой номер, боясь увидеть комнату пустой. Она была в полном изнеможении, но разум ее, к несчастью, функционировал.
Она опустилась на краешек постели, а потом легла. Было уже поздно, она ничего не ела, но голода не чувствовала. Глаза щипало, будто от песка, но слез не было, и она неподвижно лежала, уставясь на край полога.
Никто здесь не помнил Николаса!
У торговца монетами не было никаких средневековых монет, и он вообще не мог вспомнить, видел ли он когда-нибудь Николаса или ее, Дуглесс. Не помнил он и о том, как разглядывал одежду на Николасе, и утверждал, что никогда не видел никаких серебряных или золотых доспехов. Продавец из магазина готового платья совершенно не помнил того, как Николас наставлял на него шпагу. Библиотекарь сообщила, что видела, как Дуглесс меняла книги, но рядом с ней никого не было. Дантист заявил, что никогда в жизни не видел никакого мужчины с характерными дужками на зубах и со сломанной челюстью. А рентгена у него вообще нет! И ни один человек из посетителей паба или кафе не вспомнил, что видел Николаса, но все они помнили Дуглесс и помнили, что она находила туда одна! В конторе, где давали напрокат велосипеды, ей продемонстрировали копию квитанции, в которой было отмечено, что она, Дуглесс, брала напрокат только один велосипед. А приятная хозяйка из их гостиницы сказала, что не помнит никакого Николаса и что с тех пор, как умер ее муж, никто у них не играл на пианино!