Рыцарь
Шрифт:
Прижавшись лицом к стальным с серебряной окантовкой доспехам Николаса, Дуглесс плотно смежила веки.
Николас первым пришел в себя и, в изумлении поглядев на нее, воскликнул:
— Мы стоим на месте!
— И где же мы? — отозвалась Дуглесс. — А на дворе что: автомашины или телеги, запряженные ослами?
Усмехнувшись, Николас обхватил ладонями ее лицо и, осторожно приподняв ее голову, ответил:
— Мы остались в вашем веке. Я же сказал, что вам нужно держаться чего-то одного!
— Да, но я… гм… я… — отклоняясь от него и садясь, забормотала
Тут Николас тоже сел и, закрыв ей рот самым нежным поцелуем, сказал:
— Нет, вы не можете вернуться туда вместе со мной! — И, потрогав спину, добавил:
— Вы здорово сдавили мои доспехи! На спине у меня и сейчас царапины — еще с того раза, когда вы сбили меня с ног!
— Но ведь вы тогда шагнули прямо под автобус! — запротестовала Дуглесс.
Николас встал и протянул руки, чтобы помочь ей подняться, Однако, даже встав с пола, она не захотела выпускать его рук.
— Стало быть, вы все еще здесь! — едва слышно выдохнула она. — Вы уже знаете имя вашего клеветника, и, несмотря на это, вы все еще здесь! Следовательно, Роберт Сидни. Так — Сидни?! Но разве же не с Арабеллой Сидни вы… ну, вы и она…
Обняв ее за плечи, Николас подвел ее к окну и тихо ответил:
— Да, верно: это муж Арабеллы, но не очень-то я верю, что он был способен оклеветать меня в глазах королевы!
— Да идите вы ко всем чертям — и вы сами, и этот ваш стол! — в бешенстве вскричала Дуглесс. — Ведь если бы вы не… если бы вы не перестарались и не затащили Арабеллу на этот пресловутый стол, то, вполне вероятно, у ее супруга не было бы причины испытывать ненависть к вам! А как же ваша жена? Она ведь тоже должна была очень расстроиться из-за этого!
— Когда я в тот раз соединялся с Арабеллой, я еще не был женат, — ответил Николас.
— В тот раз! — насмешливо передразнила его Дуглесс. А может, Роберт и осатанел-то из-за всех прочих разов?! И, поворачиваясь к Николасу лицом, она добавила:
— Если б я отправилась с вами, в вашу эпоху, то, наверное, сумела бы избавить вас от неприятностей!
Побуждая ее склонить голову на его облаченное в доспехи плечо, Николас повторил:
— Нет, вернуться туда вместе со мною вы не можете!
— А может, и вам незачем возвращаться туда?! Может, останетесь здесь, навсегда?! — спросила Дуглесс.
— Нам нужно ехать в Эшбертон, к моей могиле, — не отвечая ей, проговорил Николас. — Я припаду к ней и стану молиться!
Она хотела сказать что-то еще, как-то убедить его не возвращаться, но поняла, что не сумеет найти подходящих слов: его семья, его честь, наконец, его имя бесконечно значимы для него!
— Хорошо, — покорно ответила она, — мы уедем сегодня же. И, насколько я
— А у вас, вероятно, уже не осталось в запасе ни калькуляторов, ни телевизоров, годных для того, чтобы отвлекать от нее мое внимание?! — весело спросил он.
— На сегодняшний вечер я как раз приберегла стереомагнитофон! — в тон ему откликнулась Дуглесс.
Поворачивая ее лицом к себе, он положил руки ей на плечи и сказал:
— Молиться я буду в одиночестве! И если мне суждено вернуться, то вернусь тоже один! Вы меня поняли?!
Она согласно кивнула, думая одновременно: время нас поджимает! Мы получили его взаймы!
Сидя на кровати их спальни в гостинице Эшбертона, Дуглесс разглядывала Николаса, покоившегося на соседней постели. При свете этого раннего утра контуры его лица были еще плохо различимы, и само лицо недостаточно освещено, но ей и этого света вполне хватало, чтобы глядеть на него. Минуло уже трое суток с того самого момента, как им стало известно имя клеветника, и все эти дни Дуглесс знала, что Николас может взять и исчезнуть. Ежеутренне он отправлялся в церковь и проводил там по два часа, стоя на коленях перед надгробием собственной могилы. А днем выстаивал там еще пару часов.
Каждый раз, когда он исчезал внутри церкви, Дуглесс стояла у входа и замирала от страха, что никогда более не увидится с Николасом. Однако, когда в десять утра и в четыре пополудни она тихонько, ступая на цыпочках, прокрадывалась в церковь и видела его все еще там, на глаза неизменно наворачивались горячие слезы облегчения и радости. И при виде его вспотевшего тела и мокрого от пота лица она всем сердцем буквально летела к нему: он так изнурял себя этими ежедневными молитвами, что потом прямо-таки шатался от усталости. И Дуглесс помогала ему подняться, потому что после пары часов стояния на холодном каменном полу ноги его цепенели и ныли колени. И даже священник, жалея Николаса, принес для него подушечку, но он отказался воспользоваться ею и все повторял только, что должен испытывать боль во всем теле, что только это побудит его вспомнить, что же именно он должен делать.
Дуглесс не спрашивала его о том, почему, собственно, ему требовалось какое-то напоминание о собственном долге — она не желала глушить в себе тот росток надежды, который прорастал в ней и который она не переставала пестовать в себе. Ибо ежедневно, когда она приближалась к нему в церкви и он смотрел на нее, осознавая, что все еще здесь, с нею, в глазах его появлялся свет. А может, он и не станет возвращаться?! — думала Дуглесс. И знала, разумеется, что и сама должна в молитвах просить Бога о его возвращении, ибо понимала, что честь и семейное имя и будущая судьба столь многих людей куда важнее ее собственных эгоистичных устремлений! И все же, понимая это, она всякий раз, когда вновь находила его коленопреклоненным в церкви и лучи солнца при этом отражались от доспехов, закрывавших его большое тело, шептала: