Рыцарь
Шрифт:
…Когда я очнулся — судя по всему, я побыл в забытьи недолго — меня окружали солдаты, а сам граф Альфаро следил, как слуга очищает его кафтан от соуса и жира.
Рядом с ним в луже крови лежал пес. Раур был еще жив. Тщетно он пытался подползти или хотя бы поймать взгляд того, кому так преданно служил при жизни и за кого отдал саму жизнь. Графа он уже не интересовал. Графа Альфаро гораздо больше беспокоила сохранность собственного кафтана.
Увидев, что я очнулся, знаете, что сказал этот деятель? Он посмотрел на собаку, издыхающую у его ног, а потом, повернувшись ко мне, сообщил:
— Ваша удача оказалась больше, чем удача Раура. Но моя-то все равно больше вашей,
Солдаты во главе с Мигелем и Ортоньо подняли меня на ноги и поволокли вон из комнаты.
Глава шестая
..Далеко-далеко на северо-востоке от замка Кориньи, в центре небольшого городка, стоит другой замок. В том замке есть башня, а в башне — узкое окошко. У окна стоит светловолосая девушка и смотрит в никуда. В другом конце комнаты, на скамье, сидит ее камеристка.
Светловолосая отворачивается от окна. Обычно ее глаза серы, как дождливое небо, и только тень зелени скрыта в них, но сейчас они мерцают, как два изумруда.
— Пора отправляться, Тереза, — говорит девушка. — Глупый испанец сделал все, что от него требовалось.
Ее служанка молча наклоняет голову.
…Мои новые апартаменты оказались именно такими, как обещал граф Альфаро. Восемь футов в длину, пять — в ширину. Говоря по-русски — два с половиной метра на полтора. Княжеские хоромы.
Большую часть камеры занимала кровать. Впрочем, кровать — это громко сказано. Несколько бревен, сколоченных вместе, и поверх них — соломенный тюфяк, грязный невообразимо и заселенный чудовищным количеством кусачих насекомых.
Мощная дубовая дверь, окованная по краям железными пластинами, удержала бы и Геракла. Она запиралась на тяжелый железный засов, отодвинуть который — даже если ты стоял в коридоре и обе руки у тебя были на месте — было не так-то легко.
Еда подавалась в щель в нижней части двери. Щель была такой высоты, чтобы подсунуть глиняную миску с похлебкой (премерзкого, надо сказать, качества). В принципе, в щель можно было просунуть руку — но зачем? До засова все равно не дотянуться.
Еще в двери имелось малюсенькое, забранное двумя прутьями окошечко, через которое поступал скудный свет.
Отхожее место представляло собой обыкновенную дыру. Замка не было.
Когда-то я прочитал книжку, в которой узник, запертый в похожих условиях, в течение нескольких лет прогрызал себе путь на свободу при помощи одной металлической ложки. Можно было позавидовать упорству этого парня и подумать, не перенять ли его опыт, но была одна проблема — к моей жратве никаких ложек не прилагалось. Предполагалось, что узники должны проявить фантазию при поглощении пищи… Впрочем, еда никогда не бывала горячей настолько, чтобы миску нельзя было взять в руки. Как правило — похлебка была чуть теплой. Можно было пить ее как бульончик. В первый раз от вкуса бульончика меня чуть не стошнило, второй раз я тоже вылил содержимое миски в отхожую дыру, а вот на третий раз чувство голода возобладало над естественным отвращением.
Кормили нас два раза в день — утром и вечером. И с первого дня я точно знал, что не выдержу здесь даже месяца. А поскольку разбить голову о стену — не мой стиль, значит, надо ухитриться сбежать. Даже без заветной ложки. Что там граф болтал насчет моей удачи?
Пока меня вели вниз, я успел заметить, что тюрьма под замком Кориньи состоит из нескольких этажей. Выглядели все они одинаково — прямые коридоры с мощными дверьми. В конце каждого коридора располагался
Казалось, то, что камеру никогда не проверяют и не обыскивают, представляет узнику некоторые возможности, но то была иллюзия. Кроме рубашки и штанов, мне не оставили больше никаких вещей. Можно было разбить глиняную миску, в которой приносили еду, и ее осколками… Не получится. Миска была изготовлена из мягкой глины, крошащейся в пальцах. Раствор, скреплявший камни моей камеры, — намного крепче.
Больше всего неприятностей причиняли насекомые. Полагаю, что в конце концов насекомые просто сжирали живьем людей, лишенных каких-либо возможностей бороться с ними. Если их не опережали крысы.
Естественно, солнечный свет не проникал сюда, на минус третий этаж удивительного замка Кориньи. Единственный свет сочился через маленькое окошечко в двери, а в коридор, в свою очередь, он попадал из помещения, где сидели тюремщики. Но разделение на день и ночь существовало, и отличить день от ночи было легко: по интервалам между «завтраком» и «ужином». Тот, который был короче, являлся днем, который длиннее — ночью. Полагаю, кормили нас приблизительно в десять часов утра и в шесть вечера.
«Днем» крысы вели себя не слишком нагло: копошились где-нибудь в углу, в старой соломе, или бегали по камере, задевая ноги. Куда хуже было «ночью», поскольку забраться на мою, с позволенья сказать «кровать», им не составляло никакого труда. В первую же ночь я проснулся от того, что меня укусили. В последующие ночи приходилось спать вполглаза и постоянно отгонять этих тварей. Наибольшей опасности подвергались ноги, хотя крысы могли вцепиться и в горло и вообще в любую часть тела. Я прикончил несколько штук — это помогло. Мерзавки стали осторожнее.
Прошло два дня, а на третий меня, уже успевшего ознакомиться с основами здешнего «миропорядка», несколько удивил шум отодвигаемого засова и скрип двери — правда, не моей, а соседней. Я встал и, подойдя к двери, приник к забранному решеткой окошку. Я ничего не увидел, но слышно было неплохо.
В камеру справа от меня вошли два тюремщика. Вошли и задержались. Я слышал их голоса, но слова разобрать было невозможно. Через некоторое время голоса затихли. Последовала длительная пауза, завершившаяся возней, сдавленным рычанием и резким окриком. Через минуту дверь камеры заскрипела снова. Загремел засов, задвигаемый на место. Я разглядел обоих тюремщиков, когда они проходили мимо моей двери. Одного, невысокого жирного борова, звали Жуан. Имя второго, который был повыше, имел бороду и вообще выглядел слегка «презентабельнее» своего свинообразного спутника, было мне неизвестно.