Рыцарь
Шрифт:
Стрела пробила кожаную куртку, но застряла в железе. Воздух выбило из легких, в груди что-то хрустнуло. Я почувствовал, что стремительно слабею. Теплая кровь струилась по ноге.
Достать лучника я не успел. Чертова шлюха добилась-таки своего: воткнула вилы в круп моего коня. Принц буквально взбесился. Я не знаю, как сумел удержаться в седле. Перед глазами все плыло, Принц брыкался и ржал. Я ждал стрелы — но стрелы не было. Зато поганая шлюха крутилась вокруг, выискивая возможность вогнать в меня вилы. Я чувствовал, что вот-вот вывалюсь из седла. И тогда она меня прикончит. Ирония судьбы — перебить почти всю банду знаменитого Луи из Каора, чтобы
Я попытался поднять меч… Рука не слушалась. Шлюха ощерилась. Она тоже знала, что я сейчас свалюсь. И тут кто-то набросился на нее сзади. Мелькнуло разорванное платье, голая спина и длинные волосы… Женщина. Похоже, та, которую собирались пытать…
И тут силы окончательно оставили меня. В глазах потемнело, сильнейший удар по голове — и наступил кромешный мрак.
Глава девятая
…С насильником Тибо управился быстро. Со спущенными штанами воевать трудно: маневренность плохая. Тибо же, хотя и не обучался, в отличие от своего господина, с самого детства благородному воинскому искусству, знал и как топором орудовать, и как лошадью в бою управлять. Палестина научила. И четыре года странствий.
Раскроив голозадому череп, Тибо налетел на рутьера, привалившегося к забору. Ранен был рутьер и сидел тихо — вот и не заметил его сьер Андрэ в предрассветной полумгле. А Тибо — заметил. И еще заметил Тибо в руках у раненого опасную игрушку — самострел.
Выстрелить рутьер успел, да только промазал. А затем Тибо и его прикончил. Оглянулся — и почувствовал, как сердце в желудок проваливается. Хотел крикнуть господину, уберечь его — да поздно. Проклятая баба ткнула Принца вилами и метнулась в сторону, уворачиваясь от копыт. Завертелся конь, и тут увидел Тибо, что его господин весь в крови. Еле в седле сидит — вот-вот наземь свалится.
«Чуть-чуть еще продержитесь, мой господин, — подумал Тибо, — сейчас я вас выручу…»
Однако Праведника он направил не к шлюхе, а ко второму лучнику. Но тот все же успел выстрелить. Попал. Рухнул наземь сьер Андрэ. Тут уж Тибо совсем рассердился. Обрушился сверху на лучника, как воздаянье Господне. Однако ж лучник схватился за топор и стал отбиваться. Да так ловко, что понял Тибо: не совладать ему с этим рутьером.
Но тут пришла нежданная помощь. Из крепкого дома, что рутьеры осаждали, высыпали люди. Впереди приземистый здоровяк с колом и сопляк лет двенадцати, зато с настоящим мечом, а с ними женщина, яростная, как фурия.
Мужик с ходу от другой девки шлюху оторвал и кол ей в живот воткнул. После все трое к Тибо на помощь поспешили. Вчетвером живо загнали рутьера в угол. Тот струсил. «Пощадите!» — закричал, оружие опустил и сам на колени бухнулся. Тут-то Тибо ему голову и снес. Очень уж он был сердит на этого рутьера.
— Спасибо вам, господин рыцарь, — учтиво произнесла женщина. — Господь да благословит вас. Вы спасли нас от ужасной участи и потому благодарность наша…
— Благодарить потом будете, — перебил ее Тибо. — И не рыцарь я никакой. Рыцарь — вон, во дворе лежит.
Сьеру Андрэ совсем худо было. Весь в крови, без чувств. Одно хорошо: стрела, что в голову ему попала, по счастью, краем прошла, только по кольчужному капюшону чиркнула.
Забинтовали сьеру Андрэ рану, на руки подняли и в дом понесли. Там еще две женщины обнаружились. Захлопотали вокруг рыцаря, а Тибо столбом посреди дома стоял и думал: «А вдруг не выживет он? Тогда старый
В бою Тибо смерти не особенно боялся (некогда ее бояться), но от мыслей таких затрясся весь и во двор пошел, чтобы на господина своего не смотреть.
Только не пустили его во двор. Мужик и мальчонка на двери засов обратно кладут. Не колом уже мужик вооружен — разжился у мертвецов, что во дворе валяются, и топором, и мечом, и копьем, и луком.
— Нельзя туда, — говорит здоровяк, — половина их где-то еще ходят.
— Можно, — ответил ему Тибо и засов с двери снял, — тех мы еще прежде в пекло спровадили.
Вышли они за дверь. По деревне пошарили. Народ, что еще жив оставался, собрали. Положили-то люди Луи в основном мужиков, да и то не всех, а баб и детишек так и вовсе не тронули. Ну, почти. Не считая тех, что в нижней деревне сгорели.
Еще троих рутьеров обнаружили. Одного убили, двое сумели удрать.
Собрались поселяне у дома Аманды, вдовы рыцаря Себастьяна, той самой женщины, что первой Тибо за спасение поблагодарила.
Распорядилась вдова насчет похорон: напомнила, чтоб своих, кто в Истинного Бога верует, правильно похоронили, а рутьеров — закопать да и забыть.
— А со священником ихним что делать? — спросил тут кто-то.
Подумала Аманда и решила:
— У нас же старое кладбище есть, где другие нечестивые католики схоронены. Там его и закопаем.
Разбрелись поселяне, солнце над лесом встало, а Тибо отправился спать.
Весь следующий день крестьяне приводили поселение в порядок. Мертвых своих еще не хоронили. Ждали чего-то. Только рутьеров закопали и священника.
К вечеру прибыли в деревню двое. Пешие. Будто бы обычные странники, да не совсем странники. Тибо, как увидал их, сразу понял, кто это.
Крестьяне, кланяясь пришельцам, просили у них благословения. Пришельцы благословения раздавали щедро, касаясь ладонями склоненных макушек. Только женщин они сторонились, благословляя их издалека. Тут Тибо окончательно уверился, что это совершенные.
Пошел и он под благословение. Благословение — оно никогда лишним не бывает.
Последние годы, путешествуя с сьером Андрэ по Провансу, Тибо несколько раз, втайне от своего господина, посещал катарские собрания. Но и с католической церковью не порывал. На всякий случай. Да и попробуй он от католичества отойти — прибил бы хозяин. Как он свирепел всегда, когда о ереси слышал! «Я, — кричал, — в Палестине три года кровь за Гроб Господень проливал, сарацинов истреблял — а для чего?! Для того, чтобы какая-то сатанинская зараза чуть ли не в моем доме хулу на Господа возводила?!» Само собой, ни в какой поход против ереси Тибо идти не хотел. Но что было делать? Тибо даже и заикаться не смел о своих сомнениях. А перемену в сьере Андрэ Тибо воспринял как знаменье Божье. Не захотел Господь, чтобы сеньор его против катаров воевал. Потому и лишил его памяти. И даже (Тибо старательно гнал от себя подобные мысли) будто бы и части разума. Простейшие вещи иногда не понимал его господин. Но характером смягчился. Так смягчился, что Тибо даже и не знал, верить этому или мороком каким-то считать. Вот и когда Тибо на Севеннском перевале про катаров рассказывать начал — ничуть не взъярился. И в этом Тибо еще одно знамение увидел.