Рыцарь умер дважды
Шрифт:
— Ой… — Бэби смотрит на улицу и хмурит подведенные брови. — Не по вашу ли душу?
Проследив ее взгляд, вижу: высокая фигура прислонилась к стене против кондитерской. Человек в черном, светлеет лишь полоса тугого воротника. Надвинутая шляпа не может скрыть неестественной бледности кожи и белизны волос. Голова опущена, руки скрещены; носок сапога, постукивающий по земле, выдает нетерпение.
— Пастор пришел за заблудшей овцой!
Бэби ехидно хихикает. Она католичка; преподобный Ларсен вызывает у нее, как и у многих ее собратьев, недоверие
— Не думаю. — Залпом допиваю остывший кофе. — Но у него может быть ко мне дело в свете последних событий. Пойду.
— Почему он сам не зайдет? — Как всегда, Бэби готова осудить каждый поступок Ларсена, вплоть до чиха. — Будто наше заведение какое богомерзкое…
Усмехаюсь, неторопливо вытирая салфеткой губы. У Натаниэля Ларсена немало странностей; это, пожалуй, самая противоречивая натура, какую я встречал. Например, он не видит ничего зазорного в том, чтобы застрелить нарывающегося головореза, но при этом…
— Он говорит, не подобает сану ублажать плоть сладостями. Не обижайся.
— Наверняка он ублажает ее выпивкой, — бормочет она, дуя губы. — Или чем похуже…
— Уважай слуг Господа, Бэби. — Приняв строгий вид, забираю с тарелки оставшийся эклер. — Воздастся.
Ее игривый смех провожает меня до самого выхода. День ясный, но ветреный, холодный для лета. Расплата за вчерашнее тепло — ночь Мистерии была душной. Впечатленные люди, кстати, отсыпаются: с утра я мало кого видел на улицах. Горожан меньше, чем обычно, даже сейчас, хотя часы летят к десяти.
Ларсен выпрямляется, только когда я подхожу, и небрежно сдвигает шляпу повыше. Голубые глаза в сетках красноватых прожилок ловят отблеск солнца.
— Благодарю. — Не здороваясь, он ловко выхватывает у меня эклер и откусывает сразу половину. — Не одобряю дары прихожан, но сейчас вовремя.
Усмехаюсь, качая головой, и прячу руки в карманы.
— Католики бы зачли это в счет индульгенции? Или как это зовут?
— Не порть аппетит.
Не то чтобы у меня не было мысли делиться, но я наивно полагал, что преподобный дождется предложения. Он же как ни в чем не бывало жует пирожное и хмуро щурится куда-то за мое плечо. Мы знакомы достаточно, чтобы я сходу понял: причина его мрачности — далеко не упоминание католиков. Так и оказывается. В два укуса расправившись с эклером, Ларсен бросает:
— Есть дело. Срочное. Едем верхом.
Рубленые полуприказы, — очередной привычный фронтовой след. Подобное не заставило бы меня и с места сдвинуться, но Нэйт, как иногда я зову его, — исключение, просто потому, что такая речь слишком глубоко в него въелась. К тому же…
— У тебя очень плохие новости?
К тому же вопрос излишний: Ларсен так разговаривает, только если что-то действительно случается. Мы спешим на площадь, где оставил коня
Вскоре мы уже направляемся к предместьям, мимо порта и окраин. Дома становятся все непригляднее, ветер — ощутимее, несет острые запахи речной воды и дыма. Ларсен молчит. Он вспоминает обо мне лишь на диком берегу Фетер.
— Что ты узнал о покойной Бернфилд? Говорил с ее семейством, с семейством жениха?
— Со всеми. Ничего нового. Прекрасные отношения, большая любовь…
— Большая любовь. — Ларсен кашляет в кулак. — Такая большая, что девушка сбежала, едва родители заговорили о браке, а вернулась, истекая кровью?
Вспоминаю бледного кудрявого юношу, Сэмюеля Андерсена. Он нервозно держался в беседе, но я объяснил это потрясением. У Андерсена была и другая причина странно вести себя: мисс Джейн признавалась, что он ревнует ее ко мне после глупого кейкуока. Так что я старался быть лаконичным и корректным, тем более, отец юноши подтвердил: накануне оба ездили смотреть участки для прокладки дорог и ночевали далеко от Оровилла. По всему выходило, что Андерсены вернулись после того, как мисс Джейн умерла.
— Подозреваешь его? Зря.
— Нет, не подозреваю, — с неожиданной резкостью возражает Ларсен. — Просто ты ведь знаешь, я исповедовал ее. И это… было ужасно.
Он поджимает губы; я разглядываю застывшее лицо, гадая, с чем связан приступ угрюмости. Ларсен, в целом, философски относится к смерти, слишком философски даже для духовного лица. Я не побоялся бы назвать его черствым.
— Что она говорила? — все же уточняю. — Из того, что не является тайной исповеди.
— Все является тайной исповеди, — отрезает он. — Вот только мы не католики, чтобы блюсти ее в таких ситуациях.
— Так ты можешь что-то мне рассказать? — От неожиданности осаживаю коня, тот недоуменно замедляется, и я снова его понукаю. — Что-то важное?
— Ничего. — Голос напряженный. — Никого не обвинила, не дала подсказок, хотя я спрашивал напрямую. Сказала лишь, что счастлива и любима, что не хочет, не может сейчас уйти. И еще одна ее фраза меня чем-то зацепила. Не идет из головы, Винс. Никак.
Ларсен прибавляет хода, я тоже. Ветер обдувает лицо, но озноб вряд ли связан с этим.
— Какая?..
Ларсен молчит, что-то заставляет его колебаться. Что?
— Нэйт, — получается грубее, чем я бы хотел. — Прекращай это. Не со мной.
Он выпрямляет спину. Я догоняю его, мы опять едем рядом.
— «Все должно было наладиться, все наконец должно было наладиться».
— Речь о браке. — С трудом скрываю разочарование. — И об отъезде в большой город, к интересной жизни. Андерсены — ньюйоркцы, и…
— Возможно, — сухо отзывается он. — Но сомневаюсь.
— Почему?
— …В контексте того, что я собираюсь тебе показать, сомневаюсь вдвойне. — Будто не слышит.