Рыцарь умер дважды
Шрифт:
Фигуры в темных одеждах бесшумно спрыгивают сверху, со столбов. Двое подлетают к негритянкам и волокут прочь со сцены. Женщины сопротивляются, и каким же ужасом искажаются их лица, когда двое других скручивают Великого и начинают обматывать цепью. Он бранится и извивается, но тщетно: колодки смыкают на руках, потом на ногах, наконец завязывают рот. Многие зрители вскакивают. Теперь и отсутствие трапа не остановит горожан от попыток прийти на выручку, но порыв пресекает возвращение еще двух теней: с собой те тащат новый ящик в человеческий рост. Ящик обит железом. Похож
Барабаны стучат, ритм неуловимо гипнотизирует. Поднявшиеся было смельчаки садятся, завороженно таращатся вперед. Великого укладывают в железный гроб, задвигают крышку. Стук смолкает, и в наставшей тишине одна за другой лязгают пять металлических заклепок. Тени с натугой поднимают ящик, подходят к краю сцены и… бросают ношу за борт. Да, они действительно бросают ящик, где находится скованный живой человек, в реку. Мне слышен плеск, а кто-то, наверное, даже видит, как волшебник уходит под воду, как по Фетер расходятся круги. За звуком падения снова липкая тишь. Погасла сцена.
Сердце колотится; не понимаю, что страшнее, — если рыжий человек не выберется из реки или если вернется. Люди неистовствуют: одни лезут вперед, другие их удерживают. Кто-то рвется сигануть в воду, но на нем с визгом повисает женщина, вероятно, его же супруга.
— Спасите ирландского парня! — басит какого-то мужчина.
— Он же захлебнется! — вторит женщина.
— Вы спятили!
— Зовите рейнджеров!
— Шериф! Шериф!
Люди перепуганы всерьез. По бухте гуляет ветер, шумит река, а твари… жуткие мифические твари, украшающие борт «Веселой весталки», светятся, скалятся, вот-вот перестанут быть просто рисунками и, ожив, ринутся на берег. Кто-то молится. Я зажмуриваюсь и прижимаюсь к отцу, он обнимает меня за плечи, неуверенно утешая, но…
— Смотрите!
Новый всплеск не такой тяжелый, как когда бросали ящик. Видимо, кто-то все-таки рванул в реку спасать Великого. Редфолл? Поступок в его духе, но, не желая ни в чем уверяться, я не открываю глаз. Сижу недвижно, содрогаюсь от озноба. Вокруг просыпается притихшее было море звуков. Вздохи. Крики. Слова.
— Смотрите, смотрите…
Вспышка перед сомкнутыми веками — кажется, осветили сцену. Я открываю глаза и вижу одинокую фигуру, замершую в сияющем круге на носу корабля. Я ошиблась: никто не нырял в Фетер, скорее из нее кто-то… выпрыгнул?
— Это он! Он! — доносится из-за моей спины. — Живой парень!
Великий кланяется. С мокрых волос капает; руки и ноги свободны; ни следа цепей. Он выпрямляется, задумчиво, точно в недоумении, кто это на него уставился, оглядывает нас и, наконец, кланяется во второй раз — плавно и глубоко.
— Спасибо! — звучит зычный голос, который я знаю. — За тревогу и веру, за любопытство и, в конце концов… — усмешка, — за доллары. Надеюсь, вы поняли суть Мистерии Мистерий. Впустите ее в душу. Рвите ваши цепи, господа и дамы. Поступайте, как велит сердце, не позволяйте заточать вас в темницы. И тогда вам не будет страшно ничего, даже смерть. А теперь… — он поднимает брови, — похлопаете? Обожаю аплодисменты.
Оркестр
— Поднимись, Эмма! Ты же ничего не видишь!
Я поднимаюсь, и желтые глаза волшебника сразу устремляются прямо на меня, только на меня. Он кланяется публике в третий раз, особенно низко, но распаленный рассудок подсказывает: поклон тоже мой.
«Здравствуй, Эмма. Ты готова?»
Не стоило идти на Мистерию Мистерий. Жаль, окончательное понимание настигает лишь сейчас, когда я остолбенело застыла меж отцом и доктором и гляжу вперед. На человека, только что восставшего из мертвых, ведь как иначе назвать появление со дна реки того, кого швырнули туда скованным? Он Великий. Эскапист, мастер побегов. И он, конечно, умеет сбегать из каменных саркофагов. Даже тех, что зарыты в землю в других мирах.
Рубашки на нем нет; по коже стекает вода. На губах улыбка, и клянусь: только что он подмигнул. Публика все распаляется. Кто-то лезет вперед, норовя свалиться в реку, и загораживает меня. Это мой единственный шанс. Я беру отца за руку и шепчу:
— Давай уйдем. Пожалуйста, немедленно уйдем. Мне дурно…
И будет еще хуже.
— Глупости, дочь моя. — Едва слышу за стуком сердца. — Потерпи немного, Великий выступил последним. Надо поблагодарить мистера Бранденберга, правда? За приглашение.
Он прав по всем законам этикета. Вот только зачем какие-либо наши законы жителю Зеленого мира? Мертвому жителю. Я окликаю маму поверх папиной головы, повторяю слова о дурноте заплетающимся языком, — пока красующегося волшебника отгораживает толпа зевак, куда влился доктор Адамс. Мама пытливо вглядывается в меня, хмурится, но наконец уступает.
— Ох… Ну хорошо, милая. Поедем вперед. За отцом пошлем повозку обратно.
— Женщины! — ворчит отец. — Что за горе с вами вечно. Ладно, отбывайте…
И он тоже пропадает в толпе. Я, дрожа, стискиваю мамино запястье, тащу ее прочь. Ноги заплетаются. Колени словно превратились в студень.
— Да что с тобой, родная?.. — летит в спину. — Подожди!
Мелькают лица, режут слух голоса. Спотыкаюсь, снова спотыкаюсь, упрямо продвигаюсь дальше и молчу. Молчу, даже когда вдруг налетаю на кого-то, и этот кто-то тревожно окликает: «Эмма?». Меня пытаются взять за руку холодной легкой рукой. Удержать. Но я не даюсь.
— Оставьте меня, оставьте!
Проклятье! Проклятье, лишь одно из многих, сегодня обрушенных на меня. Я кидаю на Сэма Андерсена взгляд и торопливо иду дальше, почти бегу, путаясь в платье. Мама, будто поняв что-то, не отстает, не останавливает, не ропщет. Толпа смыкается позади, возможность нас преследовать отрезана. Я не успеваю даже заметить, один Сэм или с родителями. Впрочем, это уже совсем неважно. Ничего не важно.
Вскоре музыка стихает. Мы с мамой поднимаемся на холм, где оставили повозку. Лицо остужает ветер, можно передохнуть. Я смогла. Спаслась. Отсрочила что-то. Надолго ли?