Рыцарь умер дважды
Шрифт:
«Люблю».
Лишь тогда, осознав, что даже слезы покинули меня, что ни одна не заберет с собой эту боль, этот лед, эту необратимую скорбь, я начинаю кричать. Лишь тогда сама рвусь вперед, сквозь завесу в смерть. И уже Эйриш удерживает меня, пытается оттащить, позволяет бить себя в грудь и ловит, мягко сжимая руки.
— Они ушли… не держи их. Не будь как я.
Но я не могу больше сражаться с собой. Я смолкаю, только сорвав горло.
За краем нет больше двух застывших трупов. Звездные дали пусты и немы, только какая-то сияющая точка приближается, почти слепя глаза. Я отворачиваюсь, потом, — просто чтобы не упасть на землю, чтобы не начать
То, что мчится к нам, различимо все лучше. Это не просто точка, и первыми ее суть выдают пугливо пригнувшиеся тлеющие бутоны у наших ног. Из космоса летит вихрь крошечных звезд-светлячков. Они всех цветов, они бьются друг о друга и глухо, мелодично звенят. Они… словно поют. Поют на языке, которого я не понимаю, но который, кажется, понимает Эйриш: внезапно выпустив меня, замерев, он улыбается и ловит одну звездочку, крепко сжимает в кулаке.
— Да. Я знаю. Спасибо… спасибо тебе за все. Прощай.
Все светлячки разом гаснут. Только пойманный, вылетев из раскрытой ладони, превращается в слабый ветерок, и, приветствуя его, уже все светящееся поле стелется по земле.
Скоро начинается буря. И эта буря — в двух мирах.
У молодого экилана красивое лицо. Я помню его — с ночи, когда в темнице он тихо, сочувственно, не так, как прочие, спросил мое имя. Он мало изменился. И уже тогда, едва он взялся смуглыми пальцами за решетки и вгляделся в меня, я почему-то подумала: «Он добрый». Сердце в страхе шепнуло: «Добрых экиланов не бывает». И я не отозвалась.
Он ждет своего вождя — уверена, ждет. Не потому ли придвинул старый стул к окну, не потому ли весь обратился к небу и не замечал даже, как ветер терзает волосы? Он любит его… это я тоже поняла в тот раз. За что любить Злое Сердце, за что, если и Жанна, и этот юноша, и светоч… Не за то ли, что я изведала на себе, когда его рука легла на лоб и забрала страдание? Не узнаю. Уже не узнаю.
Я поднимаюсь, приближаюсь и понимаю: молодой экилан спит, низко опустив голову. Он, видимо, не спал несколько дней, как и тот, кто унес всех прочь. Волосы падают на лоб. Я отвожу их, всматриваюсь. Вспоминаю: когда я очнулась, была на постели и накрыта плащом. Кажется, это его плащ, и, кажется, вождь оставил меня на твердом как камень полу. За что жалость и забота от этого юноши? За что?..
Он стонет, судорога пробегает по лицу. Я наклоняюсь и тут же отступаю в испуге: цветные перья у юноши в волосах рассыпаются, одно за другим. Черный прах оседает на плечах, падает на пол. Губы болезненно кривятся, но сон еще крепок. И к лучшему К лучшему…
Черный прах, мертвое волшебство. Вождь не вернется в башни, вождя больше нет; пусть не ведая многого о чарах, я знаю это. Не вернется он, значит, скорее всего…
…Жанна. Милая Жанна…
Я должна позвать юношу, разбудить. Должна сказать, что случилась беда, что он отныне один, и я тоже одна, и никому, никому больше не нужен наш мир. Должна, ведь меня хотели судить, и я заслужила суд. И если прочие судьи мертвы, пусть он, он, добрый незнакомец с ласковым голосом, станет тем, под чьим приговором оборвется моя жизнь.
Но я отступаю к двери, которая больше не заперта. Я бегу через множество пустых комнат, по коридорам и лестницам. Вождь не выставил стражи, — наверное, все время ждал ее. Ту, которую я убила, ту, без которой он не смог жить. Если бы смерть Злого Сердца была подвигом, это был бы мой подвиг. Но это лишь очередное предательство.
Прости меня, Жанна. Моя Джейн.
Ты
5
НОЧНОЙ ВЕТЕР
Он ушел так, как и хотел, с ней. Я бы не остановил его никакими силами. Он выбрал это давно, еще прежде чем Эмма пролила кровь на Саркофаг, и, стоя лицом к лицу у края мира, я видел решение в его глазах. Я — или цепляющийся за него глупый мальчишка внутри меня — пытался дозваться, вразумить. Тщетно; такое всегда тщетно, когда по-настоящему любишь. В настоящей любви смерть одного — всегда смерть двоих. И мой самый старый друг был уже мертв, говоря со мной в последний раз.
Вождь ушел, но Разумные Звезды позволили ему прощальное колдовство. Ночной ветер подхватил нас с Эммой и помчал, закрутил так, что глаза мы открыли над Оровиллом, а точнее, рухнув в пыль. Светящийся знак в небе померк. Путь в Зеленый мир был отрезан, ведь тот, кто открыл его со мной, умер, а перед смертью даже не забыл то, что понял обо мне в башне Черного Форта. Он за что-то смилостивился, а может, просто вспомнил собственные легенды. Он не запер меня там, где я обречен был править, а вернул домой. Жаль, теперь, когда я окончательно отрекся от Агир-Шуакк, от силы светоча остались жалкие крохи. Но часть ее даже уцелела! Вряд ли я смогу перемещаться с улицы на улицу, хотя бы с этажа на этаж корабля. А вот исчезать из коробок, наверное, сумею. Или придется заделаться иллюзионистом? Какой позор.
Так или иначе… сейчас я с Мильтоном перевязываю чьи-то раны. Я подбадриваю какого-то бедолагу, которому откусили палец, шутками о том, что четыре — все-таки не один и что, слава Богу, все позади, и, может, даже палец отрастет. Мне говорят привычным нудным голосом, что я бестолковый циник, которому не быть врачом. Но я отвечаю, что я всего лишь волшебник.
Спасибо тебе за все, вождь. Спасибо и… будьте счастливы.
Он всюду — странный пронзающий ветер. Легкий и горький одновременно, он скитается по улицам с ночи, витает и сейчас, когда близится рассвет. Звенит колокольчиками над дверями лавок. Играет листвой. Свистит в пустотах бочек и бутылок, забытых на террасах, и, как еж, шуршит мусором. Я не назову этот ветер по имени… но я узнал наславшую его руку. В племени говорили, шамана Злое Сердце боится ненастье. Но, видимо, они скорее были дружны.
Ветер касается мертвых звериных тел, и те исчезают без следа. Касается человеческой памяти, и что-то в ней меняется, заставляет скорее убрать оружие, привести одежду в порядок и поспешить на молебны. Они сегодня во всех церквях. Они благодарственные. И те, кто проводит их, обещают упомянуть меня.
Люди верят: в город приходили чудовища, то было проклятье Озер, уже убившее однажды славных соседей-индейцев. Люди верят: именно такое создание настигло бедную Джейн Бернфилд и доброго старого Джо Беггинса. Люди верят: почему бы порождения дьявола ни явились, ныне их нет. Я силой оружия и преподобный Ларсен силой Слова дали им бой, и каждый мужчина города, многие мальчишки да и некоторые женщины участвовали в том бою. Оровилл, некогда славившийся золотом, теперь может с честью заявить, что славен еще храбрыми, добрыми сердцами. Да, добрыми, ведь несколько человек, которых я встречал на улице по дороге в церковь, уже сказали: «Выпусти бедного Андерсена поскорее». И я выпущу, как только кончится служба.