Рыбья кровь
Шрифт:
Да, они согласны выплатить ранее назначенную Рыбьей Кровью виру, но при условии включения в нее всего того, что уже и так досталось короякцам: захваченный обоз с добром и пленницами, шкатулку с дирхемами за убитых и раненых, трофейные доспехи и оружие.
– Такое включение возможно, – невозмутимо отвечал им Дарник, – но первоначальная вира была назначена до главной битвы, и сейчас надо ее пересмотреть. Вместо пяти тысяч дирхемов Арс должен выплатить восемь тысяч дирхемов серебром и товарами.
– Но это невозможно! – воскликнул Голован. – Даже если бы мы захотели, нам такую виру не выплатить.
Дважды Голован и Хван уходили в крепость и дважды возвращались,
– Почему полуторного? – с трудом сдерживая ярость, спросил Хван. – Везде обмен дирхемов идет на вес с четвертью.
– В таком случае посылайте менять как вам лучше, мы подождем, – разрешил Дарник.
Быстрян при этом тревожно взглянул на воеводу и на оживившихся арсов.
– …И продолжим свою осаду, – спокойно заключил Маланкин сын.
В стане короякцев затянувшиеся переговоры вызывали сильное беспокойство. Чем больше была готовность к приступу, тем меньше находилось желающих его начинать: одно дело – защищаться в стане под более-менее надежным прикрытием, другое – лезть вверх по круче под стрелами, камнями и сулицами.
На совете вожаков Дарник дважды повторял, что хочет продолжить боевые действия, мол, весь Корояк будет над ними смеяться, если мы вернемся домой несолоно хлебавши. Его слова принимали за чистую монету, и все вожаки и полусотские наперебой уговаривали его согласиться с условиями арсов. Молчал только Быстрян, догадываясь, к какому решению хочет склонить Куньшу и его ходоков Дарник.
И оно в конце концов прозвучало.
– Не нужны нам их мечи и кольчуги. Пусть отдают женщин и малую виру – нам ее хватит, – заявил один из ходоков. Его поддержали остальные. Этого Дарник и добивался, чтобы все оружие досталось ему.
В четвертый раз из крепости вышел один Голован – сообщить, что вира Дарника принята.
Из восьмидесяти спустившихся к стану женщин почти треть высказала желание остаться у арсов, из них даже несколько короянок. Так же из ста предоставленных лошадей многих старых и больных пришлось отбраковать.
Затем состоялся основной торг. Наконец-то пригодились Дарнику его познания в математике. С тем же увлечением, как до этого расставлял своих воинов, он теперь умножал и делил и как опытный меняла превращал мечи, доспехи и товары арсов в их стоимость в магометанских и ромейских монетах. Присутствовавший Куньша не мог вставить ни ползамечания. Вместо оружия и доспехов вскоре пошли в ход женские украшения, зеркала, дорогие ткани, весовое железо, медь, свинец – Дарник не брезговал ничем и твердо настаивал на своей цене. Арсы уже почти и не спорили, лишь хмуро зыркали на него – по их понятиям, настоящие воины должны были обладать большей щедростью. Один из них так прямо и высказал:
– Разве доблестный боец может быть таким мелочным и прижимистым?
На что Рыбья Кровь беспечно отмахнулся:
– Моя доблесть не мой хозяин, а мой раб. Как хочу, так и делаю.
Чтобы еще больше подразнить арсов, он предложил им вместо одной тысячи дирхемов прибить на воротах крепости свой боевой щит. Посовещавшись, арсы сделали ответное предложение: поставить эту тысячу в качестве заклада на поединок между своим и короякским поединщиками. Причем так ловко назвали Дарника лучшим короякским поединщиком, что отказаться было все равно что признаться в личной трусости.
– Покажите мне вашего поединщика, – попросил Дарник.
Голован, руководивший выплатой виры, кивнул, и из группы арсов выступил крепкий детина, на вид вроде совсем не опасный. Но за его неторопливыми плавными движениями наметанный взгляд Дарника тотчас угадал взрывчатую стремительность и силу.
– Его победа надо мной, может быть, и стоит тысячу дирхемов, но моя победа над ним не стоит и пяти. – Воевода выдержал короткую паузу. – За пять дирхемов я готов сразиться с ним.
Теперь отступать было поздно уже арсам. Пять дирхемов, так пять. А какое оружие?
– Вы опоздали. Проливать мою кровь надо было раньше, – спокойно объяснил Дарник. – А теперь мы только всех повеселим. – И в качестве оружия он выбрал по две палки, имитирующие большие мечи.
Детина был ярко выраженным правшой – со щитом и мечом или со щитом и палицей с ним едва ли удалось бы сладить, а вот с двумя мечами или палками преимущество было на стороне Маланкиного сына. Они действительно всех здорово повеселили своим поединком. Детина пробовал одной палкой закрываться как щитом, а второй нападать, но никак не мог приладиться к ударам Дарника двумя палками одновременно. А тот игрался, раз за разом бил противника не по торсу или голове, а по пальцам, держащим палки, от чего детина всякий раз болезненно отдергивал руки, а зрители разражались хохотом. Потом с тем же успехом стал бить детину по щиколоткам и коленям, заставляя его все время подскакивать. Так и победил, ни разу не нанеся противнику сильного удара в голову или грудь. Под насмешливые возгласы короякцев Голован выплатил пять дирхемов и согласился на щит Дарника на воротах крепости в обмен на тысячу дирхемов.
В Липов тронулись следующим порядком: впереди ватага Жураня, затем обоз в сопровождении пешцев, а замыкали колонну конники Быстряна с колесницами Меченого – дабы понадежней прикрыть колонну. Предосторожность была излишней – лошадей у арсов почти не осталось, да и веры в то, что им удастся что-либо напоследок отщипнуть, не было никакой. Впрочем, напряжение не покидало короякцев, и лишь когда вдали показался Липов, все вздохнули с некоторым облегчением.
Встречать их высыпало все население городища. Больше всего приветствий досталось, конечно, собственным бойцам, среди которых, ко всеобщей радости, никто не погиб, а лишь пятеро или шестеро получили легкие ранения. Немедленно было устроено пиршество с хмельными медами. Дарник старался держаться как можно скромнее, в отличие от всех прочих короякцев, не устававших хвастать перед липовцами и своим геройством, но как раз эта сдержанность еще заметнее выделяла его, да и не нашлось ни одного ополченца, кто бы хоть раз не упомянул о подвигах своего воеводы.
Особое внимание досталось Рыбьей Крови со стороны молодых женщин, как освобожденных пленниц, так и юных липовок. Каждая стремилась найти повод, чтобы подойти к нему и заговорить или просто дотронуться рукой. Голова Дарника шла кругом, лишь помощь Шуши, которая сидела все время рядом и бурно ревновала его к любой юбке, возвращала к действительности. Быстро устав от восхвалений, а еще больше от непомерного питья и обжорства, он одним из первых покинул пиршество, чтобы укрыться в своем воеводском сундуке. И снова Шуша нашла слова, которые успокоили и охладили его: