Рыбы

Бродер Мелисса

Краем глаза я заметила что-то на краю одного из камней. Пара рук. Красивых, бледных под луной, с обкусанными ногтями. «Беги!» – крикнул голос во мне. Вброшенный в кровь адреналин разнесся по телу тревожным звоном. Но я не смогла даже пошевелиться.

А потом увидела прекрасное лицо, упавшую на глаз волну каштановых волос. И громко охнула. Лик смерти?

– Извини, – произнесло лицо. – Не хотел напугать. Решил передохнуть чуть-чуть от заплыва.

– Все в порядке, – пробормотала я, так и не сдвинувшись с места.

Пловец прислонился к камню. Руки у него были крепкие, мясистые – не такие, как у бодибилдеров, но с проступающими тугими мышцами. Я

почему-то вспомнила, как ела кусок рыбы с толстой кожей и тонким слоем жира, плотного и вместе с тем мягкого и очень белого. Мне вдруг захотелось укусить их. Грудь у него была безволосая, а цвет сосков совпадал с цветом губ, – как у карандашной резинки. На вид не больше двадцати одного. Если это и была смерть, то очень уж пикантная.

– А ты не боишься плавать вот так, ночью? Вода-то, наверно, ледяная? – спросила я.

– У меня ниже пояса мокрая гидра. И нет, не боюсь. Мне нравится, как волны плещут в лунном свете. Нравится, что океан в полном моем распоряжении. Ну почти.

– Да, здесь красиво, – согласилась я.

Вино выветрилось, нахлынула усталость. Зубы у него были белые, но не такие, как у актеров. Они не казались ни выбеленными, ни фальшивыми и переливались, будто внутренность раковины. В нем ощущалось что-то почти женственное, прелестное, но подбородок выделялся твердостью линий. Ох уж эти серферы! Я постоянно забывала, что они настоящие. То есть я, конечно, знала, что они существуют. Знала, что они живые. Но мне всегда казалось, что серфинг на самом деле маскарад, что они только притворяются, будто в восторге от него. Как можно искренне отдаваться чему-то, что и определить трудно? Волна за волной, снова и снова – и это все. Вот бы кто-нибудь так же увлекся мною. Но, конечно, их любовь к серфингу была неподдельной. Это факт. Их подлинная любовь не уступала любви воображаемой. Правда, у этого парня доски не было. Он не был серфером. Он был пловцом.

– Как тебя зовут?

– Люси.

Я почувствовала себя старухой.

– Приятно познакомиться, Люси. Я – Тео.

Имя только добавило ему привлекательности. Он был настоящим, там, в воде, настоящим в том смысле, в каком не была настоящей я. Он плавал, он был мокрый, а я – что здесь делала я? Я подумала обо всех своих книгах, дожидающихся меня в прожаренной квартире в Фениксе, лежащих стопками и собирающих пыль. Подумала об университетской библиотеке. Представила, как она растет и растет. Представила груды книг на краю океана. Уничтожить их могла одна океанская волна. Они такие сухие, словно и впрямь сделаны из пыли. И моя кожа на ощупь такая же, как старая книга: сухая крошащаяся бумага, испещренная знаками, якобы содержащими знание, но которые, если присмотреться повнимательнее, всего-то пустяшные каракули. Не то знание. Ненастоящее. Положи меня в воду, и я тоже растворюсь.

Наверняка.

– Ты всегда плаваешь по ночам?

– Да. Волны сильнее, но и ты набираешься сил.

– Утонуть не боишься?

– Нет.

Я посмотрела на луну. Потом на него. И мне стало не по себе. Кто он? Я не хотела умирать. По крайней мере, не хотела чувствовать, как умираю или тону. Вот сижу, свесив ноги, на камне, в полночь, разговариваю с незнакомцем. А ведь он может запросто ухватить меня за лодыжки, стащить с камня, удержать под водой. И все, конец. Только зачем бы ему это делать?

Не знаю, случается ли нам быть полностью довольными жизнью, но бывают моменты, когда мы чувствуем, что ближе к ней, когда не помним, каково это – страдать. В такие моменты мы движемся вперед в пустоте, забывая, что не движемся никуда,

так что пустота не кажется такой уж пугающей. Мы чувствуем себя так, словно разбираемся с дерьмом. Разбираемся с дерьмом и работаем над собой. А потом появляется кто-то еще, встречает нас, и мы думаем, что в состоянии справиться с чем угодно.

Я всегда считала, что мне все по силам, пока не оказалось, что не все. Я говорила так, словно умереть – это пустяк, но в тот миг я определенно не хотела умирать. Находиться на берегу ночью – безумие. И о чем я только думала?

– Мне надо идти, – сказала я. – Холодает, а еще собаку надо выгулять.

– У тебя есть собака? – Он как будто немного расстроился. Тоже странно. Серферы вроде бы любят собак. В море они и сами словно чудесные беззаботные дворняжки.

– Да. А что?

– Ничего.

– А у тебя есть собака или кошка?

– Нет, – сказал он и рассмеялся. – У меня рыбы.

– Рыбы? – повторила я и неожиданно для себя самой захохотала.

– Где ты живешь? – спросил он.

– Там, за отмелью. В одном из тех домов. – Я махнула рукой в направлении дома Анники.

– А, девушка из Вениса.

– Да, живу с сестрой. – Про то, что я из пустыни, я говорить не стала.

– Что ж, если решишь как-нибудь прогуляться ночью к камням, то, может быть, увидимся снова. Я всегда здесь плаваю.

– Да, может быть. Ну ладно, пока. Будь осторожен.

– Пока.

Он так и остался у камня, когда я ушла. Как будто не хотел его отпускать, но не потому, что боялся волн, просто потому, что… Не знаю почему. Я прошла через отмель, сняла сандалии. Когда обернулась, он все еще был там и держался за камень, прижавшись к нему щекой. Он помахал рукой.

Подходя к дому, я все еще чувствовала его взгляд, но когда обернулась еще раз, его уже не было. Странный холодок пробежал по спине, и я даже обрадовалась, что дома меня ждет пес.

– Привет, Доми, – сказала я, открывая стеклянную дверь.

Но Доминик не бросился мне навстречу, как бывало обычно. Он лишь принюхался, но подходить не стал, а прижал уши и зарычал. Никогда прежде я не видела его таким. Он снова зарычал, но в этом звуке было что-то милое. Доминик пытался вести себя как настоящий пес в дикой природе или даже волк. Живут ли еще собаки на воле, в диких местах? Да и остались ли они где-то, эти дикие места, или все теперь заселено айтишниками и заставлено барами? Есть ли на свете что-то неоткрытое или все схвачено Интернетом? Ничего нетронутого больше нет. Может быть, что-то еще не занесено на карту и где-то еще сохранился уголок для тайны? Может быть, какой-нибудь странный и прекрасный мальчик еще может вынырнуть из моря и напугать тебя.

– Нет, Доминик, нет, – сказала я. – Ни в коем случае. Мы не рычим. Мы никогда не рычим на маму.

Мне вдруг стало легко, весело и совсем не страшно. Неужели боги – или, может быть, вселенная – услышали мою аметистовую молитву. Как все странно. Жизнь в порядке. Она даже бывает иногда милой. Просто не надо ничего от нее ожидать. Так считали еще стоики – Зенон, Сенека, все эти древние чудаки. Весь фокус в том – и теперь я вполне с ними соглашалась, – чтобы не цепляться за желания и представления. Не привязывайся к другому, не жди ничего хорошего, и тогда ты влюбишься в жизнь, и, может быть, с тобой даже случится что-то забавное и хорошее. А такое случается, только если тебе ничего ни от кого не надо. Не бери ничего у другого и не отдавай никому часть себя, но если встретишься с кем-то, то и с тобой может случиться хорошее. Для начала полюби покой и тишину.