Рыбы у себя дома
Шрифт:
Следующим днем мы минуем и Амурск, и Комсомольск. Напротив города юности вплотную подступивший к реке Сихотэ-Алинь вновь стиснул ее до километровой ширины, и стала она здесь глубокой, а течением быстрее почти в два раза. Но вскоре — напротив устья Горина — Амур взял свое, расширив главное русло до 6 километров. А всего через час — опять «труба», такая же узкая, такая же глубокая, такая же быстрая, как в горах Малого Хингана, но более длинная. И теперь Амуру течь по ней около полутора сот километров — до старого села Циммермановка, где он вырвется на широкую Нижнеамурскую низменность. Тоже сильно заболоченную, густо иссеченную протоками и озерами, из которых Большое Кизи и
Озер от Хабаровска до устья Амура много. Мелких пойменных не счесть — их сотни тысяч. Но то и дело встречаются и обширные. Свыше 300 квадратных километров имеют четыре озера, тех же, которые с гектар или с два, — не пересчитать. В Нижнем Приамурье их общая площадь составляет около 15 тысяч квадратных километров.
Для рыб озера в летнюю пору — все равно что сочные луга для скота. Во время паводков на Амуре они наполняются и аккумулируют воду, на спаде уровня — питают реку. Мощный естественный регулятор стока. Жаль только, что преобладающее большинство озер мелки и потому при резких спадах воды обсыхают, а зимой промерзают. Однако, будучи заполненными, они приносят Амуру большую пользу: мелководье для нагула и нереста рыбы — «земля обетованная». Громадное значение озер еще и в том, что они систематически напитывают амурские воды зоо- и фитопланктоном и другим кормом для рыб и прочих гидробионтов.
Палатку поставили, развели костер, насторожили рыболовные снасти на большой, золотистой, за день прогревшейся косе, отделившей от струистой воды широкую тихую заводь. Недалеко за Циммермановкой. На крючок, наживленный черным червем, подцепился полуметровый калужонок, мы полюбовались им и отпустили. И, словно благодаря нас за великодушие, в заводи заворочались, забили хвостами две здоровенные калуги. Любят они спокойные темные глубины, но охотятся на мелководье.
От этого места пошли калужьи пажити, и чем ближе к устью реки, тем больше будет и калуги, и осетра. Но меньше станет аухи, черных амура и леща, а вскоре и их белых собратьев, монгольского краснопера, желтощека, верхогляда, толстолоба — вода здесь для них холодна. Не тот климат — все-таки уже почти 51 градус северной широты, а завтра будет за 54. Выше Хабаровска на полтысячи километров, а относительно Сунгарийского прогиба — еще на сотню больше. О суровости здешних мест свидетельствуют и сопки за амурскими берегами — они в темных, хмурых ельниках и лиственничниках. Моховых. С кедровым стлаником в подлеске.
И наконец в последний день стремительного бега мы посмотрели самые низовья Амура. Миновали Софийск, озеро Кизи, за которым уже Татарский пролив, — каких-нибудь 60 километров от нас! Богородское, Сусанино, Тахта, уже доступный для морских судов порт Маго, потом Николаевск. А там пошло широкое предустьевое пространство — длинная воронка с раструбом, само устье, которое непосредственно глазом не фиксируется, а далее — лиман, «незаконно» носящий свое название (это, по существу, часть пролива). Чем ближе к устью, тем шире Амур, все больше и больше в нем мелей и островков. Между конечными мысами Пронге и Табах — 16 километров. Простор! Дали в туманной дымке. Крутобокие берега. Свинцово-тяжелая вода… Но здесь так много мелей, что для судов обвеховано два фарватера. В северной стороне открывается студеное Охотское море, а до Сахалина рукой подать.
Мы проплыли громадину Амура в средний уровень воды. Но при обмелениях и наводнениях картина будет совершенно иной. Тогда Амур совсем не похож на тот, каким он бывает в нормальную воду, — ни при взгляде с высоты птичьего полета, ни из лодки. А реку надо знать во всех режимах водности, без этого
Сведения о поведении Амура в разные годы можно отыскать в подшивках газет. «Я давно живу в Хабаровске, но не припомню, чтобы так мелел Амур… Он до того стал мелким, что даже на моторной лодке плыть можно только по путевым створам: чуть в сторону — и на косе». «Наш Амур-батюшка вот уже несколько лет подряд год от года маловоднее… Создается впечатление, что он уже не будет так могуч и широк, каким был вечно… Просим привлечь внимание ученых, министерств и ведомств к проблеме обмеления Амура…»
Это — тревожные строки из газетных статей и писем 1978–1980 годов. Их, а еще больше разговоров тогда было много. Обмеление рек связывали с заполнением водохранилища Зейской ГЭС и считали чуть ли не фатально бесповоротным. Помню, этот вопрос серьезно обсуждался учеными осенью 1979 года, все лето которого вода в Амуре была ниже нулевой отметки; а в начале августа у Хабаровска зарегистрировали минус 120–130 сантиметров. Отдельные участки Амура стали несудоходными… Небывалое явление! Решили срочно готовить представительную научно-производственную конференцию: надо, мол, предпринимать меры…
А всего через 2–3 года рассуждения приняли противоположный характер. «В прошлом (1981) году вода как затопила пойму Амура у Хабаровска в середине года, да так и простояла на ней до осени… Почти три месяца уровень был выше отметки на 4 метра», — писал старожил Хабаровска. «Все залило! Все затопило! Не уцелело ни одного стога сена! Даже старые люди такой беды не припоминают, — сообщал корреспондент через три года, — с 19 мая (1984) до октября было море воды, а в сентябре ее уровень перевалил за шесть метров!»
Да, очень много воды было в реках с мая по октябрь 1984 года — все шесть месяцев! А наводнение в сентябре стало небывало катастрофическим: 6 метров с четвертью! Четыре недели выше 5 метров или около того! На пойме — 3-метровый слой воды! Река разлилась на десятки километров вширь!
Что же это с Амуром случилось? А ничего не случилось — он всегда таким неуравновешенным и был: то многоводен — то сух, редко когда в норме, если под этой нормой понимать оптимальную для людей водность. И вот почему такое.
Реки Амуро-Уссурийского края на 80 процентов питаются дождевыми водами, а наиболее «мокры» летне-осенние месяцы. Зимы в общем малоснежны, снег возгоняется и тает постепенно, и всего-то талые воды дают 8—10 процентов годового стока. Потому-то весенние половодья, столь обычные для европейских и сибирских рек, здесь невысоки и кратковременны. Даже щука, нетерпеливо ждущая их с зимы в полной готовности к икромету, отнереститься далеко не каждый год успевает.
А вот когда пройдут дожди — непременно быть паводкам. Продолжительность их и высота определяются характером летних муссонов. Если тучи стоят, проливаясь дождями, от Забайкалья до морского побережья, жди на Амуре грозных для человека стихийных бедствий. Особенно буйствует «батюшка» в дождливое лето ниже устья Зеи — на протяжении почти 2 тысяч километров.
В горах, где узкие истоки ключей и ручьев стремительно плещут по каменным глыбам и не обзавелись даже подобием поймы, уровень воды после дождей быстро поднимается, но вскоре приходит в норму.
А там, где реки, набрав силу, уже ревут, оповещая горы о своей мощи, наводнения куда грознее. Эти мощные потоки и в хорошую-то погоду требуют к себе уважительного отношения, а после ливней или мусонно-затяжного ненастья становятся необычайно бурными, выходят из русел, заполняя хорошо разработанную, хотя обычно неширокую, пойму.