Рыбы у себя дома
Шрифт:
Белый, или обыкновенный, толстолоб — замечательная крупная амурская рыба. Из семейства карповых. Это именно она, пожалуй, больше всего поразила путешественников и ученых, увидевших Амур еще не изученной, грозной и сказочно богатой рекой! И поразила потому, что устраивала дивящемуся люду грандиозные зрелища.
Толстолоб — рыба очень чуткая, пугливая и компанейская. Живет она на просторных водяных пастбищах большими стаями. Любит заливы, тихие протоки с медленным течением, на подъеме воды охотно выходит на зеленые разливы. Бодрствует днем и ночью…
И вот в чем странность этой рыбы. Испугать ее внезапно и резко надвинувшейся тенью, стуком или вскриком ничего не стоит, и тогда-то начинаются
…Недавно это было. Будоража и коверкая сонную тишину знойного летнего дня, моя моторка ворвалась на зеркальную гладь амурского речного залива и потянула пенно-бурунный след вдоль притопленных тальников. Я смотрел на этот след, и мне казалось, что вовсе не лодка, а гигантский стальной нож в оглушительном бензиновом реве кромсает трехметровую толщу воды и всю бесконечно сложную жизнь в ней.
И мельком — уже в который раз — вспомнил я, что всего каких-нибудь 30–40 лет назад — песчинка в Сахаре времени! — по таким вот заливам неторопливо, спокойно, размеренно и безвредно для водной жизни плавали лишь на весельных лодках да оморочках.
Вдруг по обе стороны от буруна запрыгали крупные рыбы. Они взмывали вверх, вспыхивали серебряным пламенем и как попало шлепались в воду, вздымая феерическую россыпь алмазных брызг. И все за кормой лодки. Лишь одна полуметровая рыбина взметнулась свечкой из-под пласта воды, вывернутого острым носом лодки, так близко, что я успел хорошо разглядеть ее. То был белый толстолоб.
Их выпрыгнуло, наверное, с десяток. Мой молодой моторист кричал восторженно и дико, выкатив глаза и широко раскрыв рот, махая руками и подпрыгивая, швыряя лодку в опасные виражи в погоне за взлетающими живыми торпедами.
Я тоже заерзал на своем сиденье… И все-таки не теперешние толстолобы взметнули во мне поток мыслей, а то далекое и за давностью сгоревших лет уже туманное, что когда-то отложилось в одном из глубоких артезианских колодцев памяти.
…Я тихо толкал деревянную лодку-плоскодонку шестом, направляя ее через затопленные зеленокудрые кочки к широкому разливу, на дне которого лежал мой перемет, тогда не запрещавшийся, наживленный лягушками. А думал просто: позавчера я снял с этой снасти 18 сомов, вчера — 15, сколько же нацеплялось за эту ночь? И будет ли среди них экземпляр побольше того пудового, который попался два дня назад?
Когда лодка наконец пробралась сквозь кочки и свободно заскользила вдоль берега, меня неожиданно окликнули, я, оборачиваясь, поскользнулся босыми ногами на ослизлом мокром днище и упал, загремев шестом и своими ребрами. И тут же вода взорвалась дикой пляской большого косяка толстолобов, сытый покой которых я так бесцеремонно и резко нарушил.
Они беспорядочно выпрыгивали из воды со всех сторон, выпрыгивали десятками сразу, тяжелыми снарядами перелетали через лодку высоко и низко. И было их так много, что плеск и шум слились в суматошный живой водоворот, в дикую рыбью вакханалию, в ни на что не похожую пляску.
Я, опершись руками о сиденье, одурело ворочал шеей, а здоровенная рыбина, как будто прицелившись! ударила меня в затылок так крепко, что загудели в голове чугунные колокола, а она запрыгала в лодке с жарким треском, расталкивая шест и весла, как спички. Рядом с нею шлепнулся другой толстолоб и тоже забился, осеребривая борта перламутром чешуи, судорожно глотая воздух маленьким мясистым ртом, беззвучно шлепая жаберными крышками и оголяя нежную красноту жабер. Он отрешенно ворочал низко посаженными глазами на большелобой голове и словно чему-то печально удивлялся.
И как по команде рыбьего бога все стихло. Лишь разбегались по глади,
Сейчас такое зрелище ошеломило бы любого видавшего виды амурского рыбака, а тогда… Тот, кто меня окликнул, без всякого удивления или возбуждения спросил: «Живой, Серега? Не затопили лодку-то толстолобы? — И сквозь зевоту добавил: — Отец велел тебе пошукать коня, стога ставить надо…»
Так что же это за рыба — белый толстолоб? А непростая рыба. Главная ее особенность в том, что она питается не просто растительной пищей, а фитопланктоном. Он не ахти как калориен, но его почти повсеместно много. К тому же и нет другой рыбы, которая была бы так великолепно приспособлена к жизни на мельчайших водорослях: жаберный аппарат с тонкими, очень густыми тычинками, соединенными между собой поперечными перемычками, — это настоящая планктонная сетка, чудесное сито почище китового уса. Отцеженные из воды растеньица отжимаются и направляются к сильным глоточным зубам, где спрессовываются в зеленый брикет. А кишечник в 6–8 раз, иногда десятикратно длиннее тела. Потому-то и умудряется толстолоб на малопитательном харче к осени сильно зажиреть. Так основательно, что в своем Амуре спит на глубинах ям плотными сборищами с октября по апрель и к весне не так уж и тощает. С таких ям прежде рыбаки, запустив невод под лед, за один замет вытаскивали до 10–15 тысяч серебряных рыб длиною по 60–70 сантиметров и весом по 4–6 килограммов.
У толстолоба много достоинств: он строен и красив, плодовит, довольно быстро растет и достигает солидных размеров. Мясо его замечательно вкусное и сытное. Промысловые рыбаки толпыгой издавна интересовались и в былые годы на Амуре брали ее лишь немного меньше, чем сазана.
Средняя длина толстолоба на различных участках Амура чаще всего составляет 50–60 сантиметров, вес — 2,5–3,5 килограмма. Впрочем, не особенно удивляли и 80-сантиметровые почти полупудовые богатыри. Эта река хорошо знает и метровых — пудовых толстолобов.
Отмеченные в рассказе о белом амуре требования к условиям обитания свойственны и толстолобу, как и многим другим рыбам южного происхождения: чем теплее вода, больше кормов да продолжительнее безледье и высокие паводки, тем быстрее они растут. На озерных просторах Ханки 5—6-летние толстолобы почти в два раза тяжелее, чем в Амуре, а в более холодной воде его низовьев они не достигают размеров, характерных для южного прогиба реки неподалеку от сунгарийских теплых потоков.
Забегая вперед, оговоримся, что в последние 30 лет белого толстолоба широко расселили по естественным и искусственным водоемам нашей страны и многих европейских государств. Теперь он обычен в бассейне Аральского моря и Кубани, в Волге, Днепре и Дунае, выращивается в прудах Украины, Средней Азии. Даже слабо засоленная вода лиманов пришлась ему по вкусу! В прудоводстве он стал более важен, чем карп. В теплых водах он растет стремительно. На Кубе двухлетние весят уже до 2,7 килограмма в прудах и 5 — в водохранилищах. В Сырдарье он мужает не столь стремительно, но все же в два раза быстрее, чем в Амуре. В теплом водохранилище у города Калуги летом 1983 года поймали толстолоба длиною 133 сантиметра и весом 27,8 килограмма. Совсем недавно в обычном природном водоеме Чехословакии добыли почти такого же — 130 сантиметров, 22 килограмма.