Рыба-одеяло

Золотовский Константин Дмитриевич

Мы, молодежь, проходили в этой бухте тренировочные глубоковод­ные спуски. Феоктист Андреевич Шпакович, он же Дед Архимед, – на­чальник инструкторского класса водолазного техникума – говорил нам: «Вы должны испытывать свой организм под разными давлениями, как скрипач тренирует на скрипке свои пальцы». Вместе со Шпаковичем на­блюдал наши спуски врач Константин Алексеевич Павловский – первый эпроновец, который когда-то искал здесь «Черного принца». Ведь Бала­клавская бухта – место рождения ЭПРОНа!

Сперва мы шли близко к берегу, высоко поднимая тяжелыми кало­шами легкий илистый дым. Потом

удалялись все глубже и глубже. Огромные камбалы лежали перед нами, как лопаты без ручек. На боль­шой глубине, где плотная вода обступала со всех сторон, наши движе­ния делались замедленными, плавными, как во сне. Тут уже нельзя было похлопать в ладоши – их не слышно, будто они из ваты, и не свист­нуть – губы шевелятся, а звука нет. Здесь всегда полная тишина.

Тут-то мы и обнаружили подводный погреб. В Крымскую войну 1854 года неприятельские корабли хотели проникнуть в Балаклавскую бухту с моря через каменное горло, но здесь их застигла буря. Стоял беспокойный ноябрь. Часть судов пошла на дно бухты, а многие по­гибли от русских пушечных ядер.

Французский военный парусник «Ришелье» привез тогда для офице­ров своей эскадры несколько ящиков дорогого виноградного вина. От парусника мы нашли только обломки. Бутылки лежали глубоко в песке. Курсант Рудик даже сперва не догадался, что это вино. Бутылки были особенные, пузатые, толстого тусклого стекла. Когда он сообщил с грун­та о своей находке, наш кок крикнул:

– Ура! Неси сюда! Ко дню рождения Феоктиста Андреевича при­готовлю именинный пирог – тесто со столетним вином!

Но глубоководный погреб оказался замкнутым на заколдованный замок. Бери вино в руки, любуйся сколько хочешь, а вынести не смей.

– Чего же ты не принес? – спросили мы Рудика, когда он поднял­ся из воды с пустыми руками.

– А ты сам попробуй достань?

Пошел на грунт другой курсант и тоже вернулся ни с чем. Насту­пила моя очередь.

– Смотри там, осторожнее обращайся! – шепнул мне Рудик.

– Почему?

– Увидишь сам.

«Что за ерунда!» – подумал я.

И вот я на грунте, иду, ищу бутылки. Воздух едва бормочет в шлеме. Двое качалыщиков уже не в силах были вращать помпу. Еще не­сколько человек ухватились за ручки маховиков...

Эту глубину не в силах просматривать даже самый дальнозоркий баклан, что терпеливо сидит и покачивается на красном буйке возле во­долазных ботов. Прожорливый хищник все время наготове. Свесил, как гирю, свой чугунный нос и бултых под воду за кефалью! Лакомка. Ему подавай только вкусный сорт рыбы!

Цвет воды тут я увидел такой, что никак его сразу не определишь. У мыса Тарханкут, тоже в Черном море, там, например, дно красное и вода отсвечивает малиновым цветом.

В Финском заливе серый и свинцовый цвет воды.

В Неве и Волхове цвет желтый – от песка.

На речке, впадающей в Ладогу, у Вознесения, вода цвета йода.

В Баренцевом море зеленая и прозрачная, будто ты стоишь в тол­стой светло-зеленой бутылке. На Байкале, у пристани Танхой, – синева­то-фиолетовая, как денатурат.

В Ледовитом океане, у острова Диксон, с водой происходят превра­щения. Зимой водолазы клали каменную постель для мола на глубине пятнадцати метров. У них над головой висела ледяная крышка

толщи­ной метров шесть, но лучи солнца проходили сквозь лед, такой он был прозрачный. Водолаз только шагнет по грунту, и пузырьки из-под шле­ма превращаются в радугу. Махнет он рукой – вода заиграет, будто разноцветные ленты развеваются на ветру. Вода здесь бирюзовая. Но едва подует южный ветер – превращается в мутно-коричневую, даже противно спускаться.

А вот в Балаклавской бухте, на этой голубой глубине, цвет воды лунно-белесый, как белая ленинградская ночь. И, куда ни посмотришь, над тобой и вокруг тебя бесцветные, точно вываренные чаинки, кро­шечные волокна – это планктон, рыбья пища в подвешенном состоянии.

А со всех сторон тебя обступают беловатые, мутно-фарфоровые сте­ны, словно стоишь на дне огромной пустой чаши. Шагнул – и чаши нет, под ногами ровное дно. Дальше темный туман стоит. Кажется, буд­то это стены подводного Херсонеса, древнего исчезнувшего под водой города, который разыскивали наши археологи. А подойдешь поближе, и стены уходят от тебя. Мираж.

Я добрался, наконец, до обломков французского парусника «Ришелье». Чугунное ядро лежало рядом. Его можно было резать водо­лазным ножом, как сыр. Дерево давно сгнило, железо проржавело, чугунные пиллерсы корабля ломались в руках, как макароны. А бутылкам ничего не сделалось. Они лежали и стояли в песке то горлышками, то донышками кверху.

Я захватил целую охапку, но тут вспомнил предостережение Рудика. Внимательно посмотрел на бутылку Вино как вино. И дал сигнал, чтобы поднимали.

На первой остановке, когда меня оставили на выдержке, снова посмотрел на бутылки. Ничего не произошло. Только поверхность чуть-чуть искрила и подергивалась.

На сорока метрах взглянул на бутылки и даже испугался. Вино ме­тало огни, бурлило и полыхало.

Когда до верха оставалось метров пятнадцать, что-то вдруг трес­нуло под мышкой и разбросало руки в стороны. По шлему протарах­тели осколки стекла, и меня окутало розовым облаком. Вино растаяло, как дым.

Я рассказал, что произошло.

– Газ виноват, – сказал Рудик. – Надо проткнуть пробку гвоздем.

И действительно, следующий курсант вынес наверх целую бутылку, но полную морской воды. Вино вырвалось вместе с пробкой.

– Ах, как жалко, – сказал наш кок. – Не испечь мне, видно, зна­менитый пирог для Феоктиста Андреевича.

Мы все любили нашего Деда. Был он весь бронзовый от горячего южного солнца и черноморских крепких ветров. Отрастил себе длинные седые усы, как Тарас Бульба. Водолазное дело любил больше всего на свете и заботился о курсантах, как отец. В царское время Феоктист Ан­дреевич служил в Севастополе портовым чиновником. И вдруг в 1913 го­ду, испросив разрешение у начальства, прошел кронштадтскую водолаз­ную школу. Так из чиновника он превратился в водолазного специалиста. Во время интервенции белогвардейцы, убегая, чистили под метлу все склады и погреба Севастопольского порта. Феоктист Андреевич ночами топил водолазное снаряжение в Мартоновском эллинге. Когда организо­вали экспедицию подводных работ, Шпакович передал молодому ЭПРОНу свое подводное хранилище. В те годы даже за золото невоз­можно было купить водолазное снаряжение.