Рядом с нами
Шрифт:
Но Чикушка не стал браться за нож. Он знал: за это судят. Чикушка побежал в милицию с жалобой на обидчика. Через час Миша Кротов был доставлен участковым в кабинет начальника.
— Это ваша работа? — спросил начальник, косясь на разбитый нос Чикушки.
— Извиняюсь. Трошки задел по потылице.
— А за что?
— За хулиганство.
— Зачем же драться? — укоризненно сказал начальник милиции. — Вы бы объяснили гражданину неэтичность его поступка, он исправился бы.
— Ха!.. — сказал удивленный сцепщик. — Он девчат тиранит, а я ему "Отче наш" читать
Начальнику милиции понравился этот плечистый, добродушный парень. Ему понравилось и то, как он отделал Чикушку, но… нельзя же потакать рукоприкладству! В общем, для порядка сцепщик был оштрафован на 25 рублей за нарушение одного из пунктов обязательного постановления облисполкома.
— Ну как, внес он деньги? — спросил я комсорга, который рассказал мне всю эту историю.
— Я заплатил за него, — ответил комсорг. — Двадцать пять целковых за учебу — это, честное слово, не так много. Зато теперь на поселке дышать легче. — И, заметив на себе недоумевающий взгляд, комсорг словно в оправдание добавил: — Я, конечно, понимаю: тихих хулиганов надо вовлекать, чтобы они "росли над собой", буйных — судить. Но есть среди них и такие, которых следует взять за грудки и тряхнуть по-мужски. Да так тряхнуть, чтобы у них веснушки горохом на землю посыпались. Но это, конечно, между нами, не для печати, — сказал комсорг и распрощался.
1945 г.
МОТЯ-МАДЛЕН
Мы живем в одной квартире, через стенку, поэтому я могу сказать о ней больше, чем другие. Долгие годы Мотя вела жизнь заурядной советской девушки, и никто из соседей не мог бы уличить ее ни в плохих, ни в хороших поступках. Квартирную плату она вносила исправно, после двенадцати часов ночи песен не пела, чужих писем не читала.
И вдруг с нашей Мотей произошла странная метаморфоза.
— Я теперь не Мотя, — сказала она. — У меня теперь красивое заграничное имя Мадлен.
— Это от гриппа, — сказал кто-то из соседей. — Одним он дает осложнение на ноги, другим — на печень, а Мотеньке ударил прямо в голову.
Увлечение заграницей не ограничилось, однако, только переменой имени. Осложнение оказалось серьезнее. Бывшая Мотя перестала убирать у себя в комнате. От крошек и прочего мусора у нее завелись мыши. Причем их было столько, что они нагло стали бегать по всей квартире. Соседи заявили протест, а Мадлен удивленно подняла выщипанные брови и сказала:
— Мыши — это к счастью. Вы разве не верите в приметы? Странно! В Европе все верят. Это очень модно. Клавка купила даже двух белых крыс.
Трудно сказать, во что бы превратилась наша квартира от этого соревнования с Клавкой, да спасибо мышам: они прогрызли новую пару шелковых чулок у Моти и сразу излечили ее от суеверия.
— Негодные! — кричала она по адресу мышей. — Разве они не видели, что это настоящие парижские?..
Поплакав над чулками, Мотя устроила субботник в своей комнате и поселила в ней злую сибирскую кошку. Мы думали, увлечение заграничным на этом окончится. Но нет! Мотина болезнь продолжала прогрессировать… Мотя продала кровать
— За границей не едят супов, — сказала она. — За границей едят только сэндвичи.
И она действительно перешла на сухомятку. Мотя-Мадлен вела какой-то мученический образ жизни. Она мало ела. Копила деньги. Зачем? Для того, чтобы купить пару туфель, тех, «настоящих». А «настоящие» имели совершенно непотребный вид. За четыре разноцветных ремешка, пришитых в подметке, Мадлен заплатила шестьсот рублей. По сто пятьдесят рублей за ремешок.
— Зато какой каблук! — восхищалась Мотя. — Самый модный: восемь сантиметров высотой.
— Как же вы будете ходить?
— Ниже теперь никто не носит. Это провинциально. Клавка с ума сойдет, когда узнает. У нее каблук на целый сантиметр меньше.
Погнавшись за заграничным, наша соседка стала ежедневно подбирать у соседей очистки от лука. Затем как-то вечером очистки были сварены, приправлены какими-то специальными снадобьями, и Мадлен всю ночь продержала голову в лохани с этим варевом. Наутро ее трудно было узнать. От пышных локонов не осталось и следа. Волосы торчали во все стороны велосипедными спицами. Из светло-пепельных они стали цвета турецкого перца с солью.
— Разве плохо? — спросила Мотя, увидев на себе недоумевающий взгляд соседей.
— Зачем?
— Блондинки теперь не в моде. Клавка покрасилась хной и стала лиловой. А у меня перекись. Хна ее не берет. Спасибо кузену Гарри. Он принес мне специальный рецепт для покраски.
Мадлен называла теперь кузенами всех тех молодых лоботрясов, завсегдатаев коктейль-холла, которые приходили к ней в гости в пальто с широкими накладными плечами. И кузены учили ее. Учили не только собирать луковые очистки, но и разговаривать с духами. А делалось это так: кузены гасили свет, садились за круглый стол и обращались с какими-нибудь глупыми вопросами к одному из усопших писателей или полководцев.
— А вы разве не верите в духов? — спросила на днях Мадлен моего соседа и добавила: — Это только доказывает вашу отсталость. В Европе все верят.
— Ерунда!
— Ха-ха! Вы говорите «ерунда», а я сама вчера разговаривала с Мопассаном.
— С кем, с кем?
— Ну с тем, который Гью и де. Мне хотелось узнать, какие платья носят сейчас в Париже, длинные или короткие.
— И что же вам ответил Гью и де?
— Нагрубил! Сказал: "Идите к дьяволу и не мешайте мне писать "Мадам Баварию"!"
— "Бавария" — это название пивного завода, а роман именуется "Мадам Бовари". Это, во-первых. А во-вторых, Мопассану незачем писать роман, который давно написан Флобером.
— Нет и нет! Вы путаете! Я сама с ним разговаривала.
— Зря вы беспокоили писателя. Вам было бы лучше вызвать дух своего отца.
— Зачем?
— Чтобы он выпорол вас вместе с вашими кузенами.
— Нет, отца вызывать мы не будем! — отрезала Мадлен. — Мы разговариваем только с заграничными духами.