Рядом с нами
Шрифт:
Павлик Кислицын рос, мужал. Он давно уже перестал бегать в коротеньких штанишках, а мамин зонтик по-прежнему парил над его головой в виде доброго ангела-хранителя. На днях и мы имели счастье познакомиться с этим самым ангелом. Произошел этот случай при нижеследующих обстоятельствах.
Павел Кислицын окончил в этом году Институт связи. Как и всех прочих выпускников, его вызвали в министерство, чтобы поговорить о предстоящей работе. Но Павел на вызов не явился.
— Я не поеду работать в глухомань, — сказал он товарищам.
— То
— Приказ страшен для вас, а с моими родичами министр вряд ли захочет ссориться.
Комсомольцев возмутил такой разговор, и они написали письмо в газету. Прежде чем напечатать это письмо, мы решили побеседовать с молодым инженером и попросили его зайти в редакцию. Но вместо инженера к нам явилась его мать.
— Слышали, — сказала она, — что придумали в этом министерстве? Пашеньку отправляют куда-то на Урал. И кем? Простым телеграфистом.
— Не телеграфистом, а старшим инженером.
— Господи, какая разница! Они не имели никакого права.
— Ну, если говорить о формальном праве, то оно как раз на стороне министерства. Вашего сына пять лет учили в институте. Все это время государство помогало ему приобрести высшее образование, а теперь пора и вашему сыну помочь государству.
— Но почему не Москва, а Урал?
— Потому что Урал, как и Москва, является частью нашего государства.
— Пусть посылают туда кого угодно, только не Пашеньку.
— Почему?
— Как это "почему"? — удивилась Клеопатра Яковлевна. — Да хотя бы потому, что он сын Ивана Михайловича Кислицына. Вас, может быть, не осведомили об этом? Иван Михайлович — заслуженный деятель науки, лауреат. А они хотят отправить его единственного сына. И куда? В провинцию!
— Что же здесь странного? А разве сам Иван Михайлович начинал свою научную деятельность не в провинции?
— Как можно сравнивать! — всполошилась Клеопатра Яковлевна. — Иван Михайлович вышел из крестьянского сословия. Он был сыном простого казака.
— Сыну, значит, было можно, а внуку простого казака уже нельзя?
— У Пашеньки другое воспитание. Он вырос не в крестьянской семье, а в интеллигентной. Мальчик привык к сервису. У него всегда была отдельная комната, книги.
— Все это будет у него и на Урале.
— Как все? А машина у него будет?
— Не уверен.
— Вот видите, а в Москве Пашенька пользуется отцовской «Победой», как своей собственной.
— Но не может же ваш сын ездить всю жизнь на чужой машине?
— Вы правы. Мальчик должен иметь уже свою личную автомашину. Но вы не беспокойтесь: как только у нас будет возможность, Иван Михайлович купит ему такую.
Кляпа Тряповна могла выбить из равновесия кого угодно. Однако сердиться на нее не имело никакого смысла. Безрассудная любовь к сыну сделала эту женщину и смешной и нелепой. Меня больше занимал великовозрастный Пашенька, и я решил выяснить в разговоре с Клеопатрой
— Я воспитывала Пашеньку, — сказала Клеопатра Яковлевна, — по английской методе.
— А именно?
— До тридцати пяти лет молодой человек должен жить в свое удовольствие, а после он может подумать и о научной карьере.
— Вы уверены в том. что каждый англичанин имеет возможность бездельничать до тридцатипятилетнего возраста?
— Зачем же выражаться так грубо? Это совсем не безделье. Они играют в теннис, коллекционируют почтовые марки, совершенствуются в изучении иностранных языков. Лорд Маунбетен очень красиво рассказал про это в своем жизнеописании.
— Но ведь ваш сын не лорд, а комсомолец. Он внук простого русского крестьянина. Его отец всю жизнь провел в неустанном труде. И разве не трудом своим Иван Михайлович добился и высокого положения в науке и уважения своих сограждан?
— Ну и что же, что комсомолец? Пашенька ничего плохого не делает. Он только хочет пожить эти несколько лет в свое удовольствие.
— Настоящий комсомолец должен думать не только о своих удовольствиях, но и о своих обязанностях.
— Вы думаете, его могут исключить?
— Даже наверное.
— Но это же огорчит Пашеньку!
Клеопатра Яковлевна как-то растерянно огляделась вокруг, всхлипнула и, схватив свой зонт, стремительно выскочила из комнаты. Но стул в нашей комнате пустовал недолго. Часа через два она вновь появилась в редакции, по уже не одна, а в сопровождении полковника. Это был бравый, плотный мужчина со звездой Героя на кителе. Я принял его было сначала за отца Павла Кислицына, по это был не отец, а дядя.
— Ты, Клепочка, посиди пока в коридоре, — сказал полковник, — а мы с товарищем поговорим один на один.
Клеопатра Яковлевна попробовала было возразить, но бравый полковник окинул ее таким многозначительным взглядом, что Кляпа Тряповна беззвучно вышла из комнаты.
— Не знаю, как вы, — сказал полковник, — а я не могу находиться в обществе своей родной сестрицы больше пяти минут. На шестой я уже взрываюсь, начинаю шуметь и говорю только дерзости и глупости Не понимаю я Ивана Михайловича, как он умудряется ладить с этой женщиной.
— Жена — вот и ладит.
— Вы думаете, он внимательный супруг? Ничего подобного. Клепа прибежала от вас в пене и сразу устроила ему истерику. А он посмотрел, посвистел, повернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и ушел к себе в кабинет работать. Ну, зачем я притащился к вам в редакцию? Нашкодил-то его сын, а не мой. Ленив Иван Михайлович до семейных дел, вот где беда! Не был бы ленивым, он при своих связях давно бы Пашку в Москве пристроил. Ему только подойти к телефону да позвонить в министерство — и парню сразу бы сделали привилегию.