Рваные души

Мороз Владимир

Шварц заулыбался:

– Ничего, Володенька, я еще тебя переживу, окопная ты вошь, – сказал он без злости в голосе, – приду к тебе на могилку, выпью бутылочку-другую да ущипну свою сестру милосердия за сладкую попку. А ты там лежи и завидуй мне. Ну как же ее все-таки звали? – задумался он опять об имени недавно исчезнувшей новой пассии.

– А ты ногу себе прострели или живот, и когда тебя в санчасть принесут, которая первая к тебе бросится, та и окажется твоя нынешняя.

Шварц рассмеялся своим скрипучим смехом:

– Ах, Володенька, боюсь вся санчасть ко мне выбежит, я ж на всех жениться сразу не смогу, мне религия не позволяет, – и он перекрестился своими толстыми, как сардельки, маленькими пальцами. – Корректировщика я тебе пришлю, Константин Петрович пойдет, только вы его опять с сосны не роняйте, как прошлый раз. Он у меня после того раза целый день заикался, –

Шварц опять расхохотался, – пришлось принудительно стакан шнапса в него влить, так от стакана он потом почти сутки спал, немощь. Кузьмич, – крикнул он и, дождавшись появления денщика, распорядился: – подпрапорщика Якушева отправь корректировщиком во второй батальон.

– Туда, где Макарыч сидит, – вмешался Владимир, – там уже связь протянули.

– Пусть топает на левый фланг на пригорок, туда, где подпоручик Стуков господствует, и немедленно проверит связь. Хотя… – Шварц на секунду задумался, – пусть сейчас же ко мне зайдет, я сам ему приказание дам, а то напутаешь еще что-нибудь. Давай, бегом, одна нога здесь, вторая там.

Денщик выбежал за дверь.

– Обученный он у меня, знает, как себя вести, – Шварц повернулся к Владимиру, – а может, ну его подальше, этот свой принцип, и давай по маленькой за успех накатим.

– Некогда, Андрей, да и не хочу принципу изменять. Пьяный солдат – мертвый солдат, хотя и отважный. – Владимир улыбнулся и встал из-за стола. – Ладно, я пошел в батальон, дел невпроворот. Вечером зайду. – Он пожал протянутую Шварцем руку и отправился назад к себе.

Уже совсем рассвело, холодный пронизывающий ветер гнал на запад низкие свинцовые тучи. Тропинка вела через лес, местами в низинках еще белел нерастаявший снег, деревья, еще не проснувшиеся от зимней спячки, сиротливо жались друг к другу, соприкасаясь голыми ветками и создавая неприхотливый, грустный и однообразный пейзаж. Рядом, буквально в нескольких метрах, шла дорога, хотя именно дорогой ее назвать сейчас было трудно. Раскисшая от талого снега, истоптанная тысячами пар армейских ботинок, искромсанная сотнями снарядов, она представляла собой еще более неприглядное зрелище. Дорога, по которой отступала одна великая армия и наступала другая, дорога, ставшая для многих прошедших по ней людей последней в их короткой жизни, так и не дав им напоследок узнать, куда же она выводит, стелясь через холмы и болота, перебираясь мостами через речки и ручейки. Владимир шел, вслушиваясь в тихий шелест деревьев. Еще недавно по утрам из леса доносилось пение птиц, которым было глубоко наплевать на жестокие игры, затеянные странными двуногими существами недалеко отсюда. Природа жила своей жизнью, совершенно не заботясь о том, что ее так называемые хозяева убивали и кромсали друг друга в клочья. Она продолжала уничтожать следы этих кровавых преступлений при помощи верного союзника времени, превращая их в прах и пыль.

Владимир шел, погруженный в свои мысли: вчера он получил письмо от жены. В нем она писала, что ее отец сейчас командует полком где-то на юге, мама помогает ей справляться с хозяйством, Даша учится хорошо, хотя ей никто не помогает, сын Димка растет таким шаловливым, что доводит своими выходками няню до сердечных колик. Недавно свалился с дерева и поцарапал коленку. Сама записалась на курсы сестер милосердия, хочет хоть чем-то помочь фронту, устает и приходит домой поздно. С продуктами сейчас не совсем хорошо, но пока не голодают. Все кругом надеются, что война скоро закончится, и молятся за это Богу. Писала, чтобы он хранил себя и не думал о глупостях, все образуется. Под глупостями жена, безусловно, понимала его связь с Натальей. Она не верила в серьезность этой связи и была убеждена, что это всего лишь мимолетный роман, который смогут вылечить смена обстановки и время. Да Владимир и сам думал об этом, что только так можно избавиться от щемящих сердце чувств. Но время шло, день сменялся днем, впечатлений от каждого прожитого дня было столько, что, право, хоть книгу пиши, но самое главное чувство не уходило. Вот и сейчас он подумал о Наталье: что-то давно не было от нее писем, наверное, устала ждать и закрутила роман с другим, более перспективным кавалером. И это чувство не изжитой ревности сильно сейчас резануло по живому сердцу. Может, не надо было тогда уезжать? Она, наверное, так и не поняла его бегства в Иркутск, а сейчас прошло два года, и для нее эти годы шли намного дольше, чем для него. Почему она не пишет? Эта мысль била сейчас в висок, бередя никак не желающую затягиваться рану. Почему? Почему?? Почему???

Внезапно слух Владимира уловил знакомый тонкий свист, приближающийся к нему. Мозг еще не успел осознать надвигающуюся

опасность, а тело уже автоматически бросилось на землю, в грязь и воду, перекатилось и замерло за ближайшим стволом небольшого деревца. Не прошло и секунды, как рядом раздался мощный взрыв. На спину посыпались комья земли, сломанные ветки, щепки. Не успей он прыгнуть, неизвестно, чем бы закончилась для него эта прогулка по лесу. Все пришло в движение, десятки снарядов стали рваться на дороге и около нее. Лес зашумел десятками окриков утреннего эха, в которых воедино слились стоны ломающихся деревьев, тяжелые выдохи появляющихся в земле новых воронок, шлепки падающей грязи, свист осколков.

«Позавтракали, гаденыши!» – про себя выругался Владимир, крепко прижимаясь к спасительнице земле. Из-за низких туч немцы не стали поднимать аэростат для корректировки и били по старым координатам. Огненный смерч носился над дорогой, стремясь уничтожить все живое на ней, в который раз до неузнаваемости меняя пейзаж. Изредка его всполохи залетали сюда, на тропинку, непроизвольно заставляя тело все сильнее вжиматься в землю. Через десять минут внезапный артиллерийский налет перекочевал в глубь наших позиций, туда, где находились обоз, штабы, склады, кухни. Владимир встал, отряхнулся от прилипшей грязи, насколько это было возможно, посмотрел на часы, неодобрительно покачал головой: целых десять минут потерял – и трусцой побежал в батальон. Все посторонние мысли исчезли, стало легче дышать. Голова и тело включились в повседневную борьбу за выполнение поставленной задачи и собственное выживание. Подбегая к блиндажу, Владимир заметил взволнованное лицо Семеныча, смотрящего в сторону, откуда он должен был появиться. Тот увидел прыгающего в окоп Владимира, и его лицо приобрело обычное спокойное выражение.

– Все нормально, – успокоил Владимир денщика, – все пришли? – Семеныч молча кивнул головой. – Ну и славненько, – негромко сказал Владимир и вошел в блиндаж.

Все уже были на местах, рассевшись за столом на скамейках. Александр о чем-то оживленно беседовал с Хижняком, Семин и Аникеев курили, пуская дым в потолок, Макарыч вырезал ножиком какую-то деревянную игрушку, а Белорецкий играл в шахматы с командиром пулеметной команды поручиком Стекловым и, судя по количеству «съеденных» фигур, явно выигрывал, что, впрочем, было неудивительно. Грищук сидел молча, глядя на разложенную на столе карту. Увидев вошедшего Владимира, все, кроме Александра, встали.

– Господа, – начал Владимир, – позвольте вам представить наблюдателя из штаба дивизии, прислан нам для контроля за проведением предстоящей атаки, – Владимир кивнул в сторону Александра, представил его и разрешил всем сесть. Сам он уселся во главе стола. Кратко объяснив задачу предстоящего дня, Владимир повел речь о том, что наступать придется сразу за огненным валом. Хижняку эта идея не понравилась:

– Позвольте, господа, но если артиллеристы ошибутся, то нам мало не покажется. Не хватало еще от своих получать, мало нам немцев, что ли?

– Георгий Васильевич, – резко перебил его Владимир, – мало мы людей положили в прошлый раз? Это не летний луг, по которому можно бежать что есть мочи, это весенняя липкая грязь. Ты в нее вступил, ногу не вытащить, и ладно бы, если бы эта грязь сваливалась, так нет, она с каждым шагом все липнет и липнет. Через сто метров у вас на каждом сапоге уже по пуду ее висит. Сможете вы с такими сапогами быстро шевелиться? Мы не успеем доползти до «мертвой зоны», как немцы нас словно в тире всех выкосят. А кто, скажите, пожалуйста, будет дальнейшую задачу выполнять? Насколько я знаю, мертвецы точно не смогут, только живые! И чем больше их у нас останется, тем шансов на успех у нас больше. Все! Эта тема не обсуждается! Анатолий Макарович, – обратился он к сидевшему напротив Макарычу, который, внимательно слушая, продолжал вырезать из дерева коня, – у вас на позиции должен уже находиться корректировщик от батареи. Постарайтесь обеспечить, чтобы он остался живым. Как только дойдем до первой траншеи, хватайте его, связиста и бегом к нам. Это же касается вас, Игорь Дмитриевич, – перевел Владимир взгляд на Стеклова, – не снимаетесь с позиций, пока не начнем запрыгивать в траншею, затем как можно скорее к нам, нужно успеть поставить пулеметы и обеспечить нам прикрытие для захвата второй траншеи. Как только вплотную подойдем ко второй, еще быстрее бегите к нам. Пока мы будем германцев добивать, ваша задача оборудовать пулеметные точки для отражения контратаки. Я сам буду находиться в боевых порядках второй роты, которая у нас идет в центре, – он заметил обиженное лицо Аникеева, но ничего говорить на эту тему не стал. – Ну что, господа, – обратился он ко всем, – сверим часы, и с Богом!