Русские волки
Шрифт:
Покойный Листьев снимал покойного Петруху, — так откомментировал мне это один из знавших Малышева. Да, это так. Но по иронии судьбы Листьев лежит рядом с Владимиром Высоцким и Отари Квантришвилли. Очень символично — между искусством и криминалом. [7] Первую встречу Петр назначил мне в сквере у деревянной часовни, на месте которой ныне вырос храм Христа Спасителя. Сейчас я воспринимаю это как символ — именно Петр дал мне первые уроки уроки жизни в условиях войны, предостерег от ряда возможных ошибок и глупостей.
7
«Латынь из моды вышла ныне…» и MEMENTO MORI («Помни о смерти») у нас в России обычно переводят как «Не забудь
Сам он не знал страха. В его щуплом теле пульсировала дикая отвага, наглядно показывая как выглядели реальные берсерки. [8]
Об этом говорит случай из его биографии. Ему, тогда еще пятнадцатилетнему мальчишке, ребята на дали покататься на качелях и слегка побили. Смыв кровь, он вернулся и избил… пятнадцать человек, трое из которых прошли армию. На суде сравнение маленького, щуплого Петра и большой группы потерпевших было явно не в пользу последних. Прокурор смеялся до слез — ведь подобные случаи почти невероятны. Обычный человек такого сделать не может. Следствие: Петруху поставили на учет, освободив от службы в армии.. [9]
8
В скандинавской истории — воины, впадавшие в бешенство во время боя. Сражаясь без доспехов в первых рядах, наводили ужас на противника.
9
Сомневающиеся в реальности этой истории могут поднять материалы дела
— И ты с тех пор почувствовал в себе воина, тягу воевать?
— Нет, с тех пор я почувствовал в себе тягу к мародерке. С побитых я еще и снял часы, — отшутился он.
Он очень хорошо знал круг русской национальной оппозиции. Одно время его женой была дочь Батогова, издателя газеты «Русское Воскресенье», одного из «вождей» общества «Память».
Когда мы познакомились с Малышевым, он уже успел пройти бои в Приднестровье, куда уехал, бросив учебу в каком-то вновь открывшемся университете. Затем была Босния, там Петр крестился — до этого он был в группе «Памяти», придерживавшейся языческих взглядов. После похорон Михаила Трофимова [10] он ненадолго заскочил в Москву, собираясь опять в Боснию — но ему стало ясно, что тут, в России, что-то намечается. Был в Белом Доме, там пригодилось его знание подземных коммуникаций, через которые он выводил людей из осажденного здания. В конце сентября, еще до кровавой развязки, Петр Малышев задерживался милицией.
10
Командир добровольческого отряда, погиб летом 1993 года, подробнее см. главу № 8.
— А был ли там еще кто-нибудь из добровольцев? — спросил я его о Белом Доме.
— Да, Загребов.
— А кто это?
— Тот, кто продал сербам казачков…
Тогда Петр поведал мне о людях, которые делали деньги на русском добровольческом порыве. Они становились как бы вербовщиками, получая у сербов деньги. Одним из таких и был Александр Загребов, фигура загадочная и противоречивая.
Вскоре после Белого Дома Малышева «взяли на карандаш». Некто Миша, по «легенде» — военврач, ранее воевавший в Афгане, завсегдатай патриотических тусовок, познакомился с Петром и свел его с корреспондентом Пятаковым, после чего сам исчез.
— Я не удивлюсь, если меня арестуют и на допрос придет тот самый «Миша», — сказал мне Петр. Опытный человек умеет отличить человека с погонами, «опера» от просто обывателя.
Малышев дал интервью Пятакову, содержавшее много информации по своей биографии, преследуя цель отомстить Ярославу Ястребову, которого он считал виновным в гибели ряда русских — тех, кого Ярослав завербовал в 92–93 годах. Я полагаю, что основная причина его нелучших чувств к вербовщикам-посредникам, то, что они «погрелись» на этом, заработали деньги на чужой крови. Газета в присущей ей бесцеремонной манере назвала Ястребова «идейным аферистом». Неожиданно он объявился и подал на газету в суд. Другие добровольцы
Используя Петра как удобную фигуру, его в 1994 году раскручивали, дав возможность появиться в прессе и на экране. Петр сам говорил: «Из меня делают поджигателя рейхстага». Возможно, он слегка преувеличивал — он был явно не масштаба Димитрова. Все мы ходим под Богом, но Петр пытался делать свое дело.
Петр объяснил мне, как уехать в Боснию. Оказывается, к тому времени «канала» уже год как не существовало. Многократно посетив югославское посольство и познакомившись с реальными проявлениями ментальности сербов, я, наконец, получил визу. Диплом защищен. За спиной — крылья. Я их чувствовал!!! Вещи я отдал хорошему знакомому с инструкцией передать их моим родителям, если я не вернусь до определенной даты. «Возвращаться — плохая примета,» — повторял я. — Но чем черт не шутит, может еще увидимся!»
Я жадно вдыхаю события последних дней моего пребывания в Москве. В июне Москву посещает Караджич, выступает на радио, но по моему мнению, неудачно, сказывается то, что русский язык ему не родной.
Последняя июньская «Бессоница» на радиостанции «Эхо Москвы». Нателла Балтянская и Андрей Черкизов беседуют с Александром Невзоровым. В течение первого часа Невзоров спокойно, с тихой издевкой, «ломает» и переубеждает Черкизова — и тот переходит на сторону питерского журналиста. В течение второго часа растерянная и недоуменная Нателла пытается противостоять апологетике Сталина, но это жалкие потуги…
Часы поставлены на обратный отсчет, отбивая последние дни и часы. Я запомнил концерт Макаревича на Красной площади… И вот происходит событие возможно, знамение свыше. За день до отъезда, двадцать девятого июня девяносто четвертого, уже коротко стриженый, я встретил в метро (на «Таганке») крепко сбитого пожилого мужчину в очках, который разговорился со мной. Чем-то его привлек мой внешний вид. Мужчина был «под шофе», пытался угостить меня коньяком. И ехал он то ли с похорон, то ли с поминок. «Какие были люди!» Оказалось, что передо мною бывший летчик, воевавший ранее в Израиле и Анголе. Он сокрушался по поводу своих товарищей, погибших за что-то в этих конфликтах. Назвал себя «диким гусем».
Я сначала не все понял и поинтересовался, за кого же он воевап в Израиле. «За Советский Союз!» — ответил он неожиданно ясно и твердо. «А в Анголе?» — «Да, хрен там разберешь! И те черные, и те! Но я не убивал людей! Когда надо было бомбить, я сбрасывал бомбы и все… Когда же стрелял, выпускал ракету в самолет, я знал, что летчику конец — но я стрелял не в него, а в истребитель,» — его явно мучали фантомные боли прошлых войн.
— И много вы сбили самолетов?
— Да штук пять… Я ушел… и мне дали пенсию. Я от нее отказался! Хрен вам! Какие люди погибли, какое племя, цены им нет…
Мы разговорились чуть больше — его звали Геннадий Васильевич, после гибели родителей во время войны он был воспитан бабушкой (дворянкой?), стал военным летчиком. Я даже записал его телефон, но он опомнился и сказал: «Ты, наверное, из прокуратуры. Зря я тебе дал его…» Мы расстались — призрак прошлых войн и я, которому, ее предстояло увидеть.
Прощание славян
Прощальное напутствие было кратким. Через улицу или другой открытый участок, где работает снайпер, лучше перебегать первым. В атаку идти где-то в середине. Всем страшно, но все идут. Не высовывайся, не лезь поначалу на пули — так месяца через четыре боев можно стать нормальным бойцом. Вот и все. Это и есть краткая мудрость, квинтэссеция их боевого опыта. Мне надо добраться до Еврейской Гробли (Еврейского кладбища) в Сараево, где сейчас находится Русский добровольческйи отряд, недавно потерявший в бою своего командира — Александра Шкрабова. Весть об этом быстро достигла Москвы. Еще русские добровольцы есть в Вишеграде, но там война сейчас позиционная, и ехать туда незачем.