Русская книга
Шрифт:
Сперва из-под песка показалась его макушка. Через несколько лет – бока. Еще десятилетие спустя «Синий камень» уже возвышался над землей в полный рост, и поклоняющиеся ему вновь потянулись на берег озера.
Тогда камень решили утопить. В 1788-м монахи все того же монастыря дождались зимы, сумели подтянуть под валун санные полозья, оттащили его как можно дальше от берега и там подрубили под ним лед. Стоит ли говорить, что всего через семьдесят лет камень сумел самостоятельно выбраться на берег и занять прежнее место?
Выглядело это настолько неправдоподобно, что накануне Первой мировой на страницах губернской печати развернулась
С одного рейсового автобуса я пересел на другой, потом на третий, а потом, так и не дождавшись маршрутки, плюнул и последние сто десять километров проехал все-таки на такси. Снаружи смеркалось. Водитель молчал и я тоже. Только минут через сорок он по непонятной ассоциации спросил, пил ли я местную, владимирскую водку? Я ответил, что не доводилось.
Водитель рассказал, что водка у них очень вкусная. Принялся что-то объяснять про местный винно-водочный и даже продекламировал:
Владимир наш, город могучий: Стоит на Лыбеди вонючей. Она протекает там, где вот, Есть винно-водочный завод.Мы еще помолчали. Потом я спросил:
– Большая она? Эта ваша речка Лыбедь?
– Не знаю.
– Не знаете?
– А ее у нас никто и не видел. Потому что закрыли эту речку. Убрали в трубу и засыпали землей.
– Она действительно была вонючая?
– Не знаю. Наверное.
– Почему у нее такое странное название, Лыбедь?
– А у нас тут все странное. Тюрьма наша знаешь как называется? Владимирский централ, вот как! Будто вокзал. Хотя на самом деле уехать-то оттуда и некуда.
Я подумал над тем, что сказал водитель. Потом полез в карман за сигаретами. Сигарет в пачке осталось совсем немного. На самом деле Лыбедью называется не убранный в трубу владимирский ручей, а теплая киевская река, на которой у древнерусских князей была пристань. Так она по-украински и пишется, через «ы»: не Лебедь, а Лыбедь. Свое название речка получила в честь сестры основателя Киева, князя Кия. Просто, когда с Руси на территорию нынешней России стали приходить первые славяне, им хотелось принести с собой хоть что-то родное. Хотя бы название речки.
Воины из богатых русских городов, типа Переславля, Владимира или Галича, уходили далеко-далеко на восток и там, в негостеприимном и холодном Залесье, основывали Новую Русь, «Русь-номер-два». Точно так же, как голландские мореплаватели основывали в Америке Новый Амстердам и называли Австралию Новой Голландией, князья Руси давали новым крепостям старые русские названия. Сегодня Владимир, Переславль и Галич считаются райцентрами Западной Украины, зато в России имеются собственный Владимир (Залесский), целых два Переславля (Залесский и Рязанский), Галич (Мерянский) и еще дополнительный Новгород (Нижний). Плюс чуть ли не каждая крупная крепость здесь стоит на собственной Лыбеди. Во Владимире ее, вонючую, убрали в трубу, но, например, в Рязани тамошней Лыбедью можно полюбоваться и сегодня.
И все равно:
Мы, наконец, доехали до места. Я расплатился с водителем, вылез из машины и огляделся. Снаружи было душно и скучно.
Песнь вторая
У пожилого профессора был нос цвета вечернего моря и маленькие бегающие глаза. Этими глазами он рассматривал стоящую перед ним рюмку и параллельно развлекал меня историей из богатого археологического опыта:
– Несколько лет назад у нас в лагере произошел пожар. Загорелась бытовка, где мы хранили находки. Полыхало так, что было видно даже в соседних селах. Примчались пожарные, а вслед за ними и милиция. Офицеры стали осматривать место происшествия и разинули рты. Вся трава вокруг пожарища была усеяна обугленными человеческими костями. Причем на большинстве черепов были видны проломы и рубленые раны. То есть налицо не просто следы преступления, а что-то такое, за что можно и генеральские погоны получить.
Аспирант профессора слышал эту историю раз сто. Но все равно послушно захихикал. Да и я тоже улыбнулся из вежливости. Вокруг гудели комары.
– Мне стоило… э-э-э… больших трудов объяснить милиционерам, что это не преступление, а останки людей, погибших почти восемьсот лет назад, во время татаро-монгольского набега.
На раскопки к профессору я приехал записать последнее интервью. Все было уже ясно, картина сложилась. То, что я искал, было найдено, и тайна перестала быть тайной. На интервью можно было бы плюнуть и не записывать. Но я все равно купил билет из Петербурга до Ярославля, ночь провел в поезде, а день в автобусах и такси и все ради того, чтобы сидеть теперь и слушать старые несмешные байки.
Профессор жил в арендованном у местных деревянном домишке. Аспирант с женой тоже. Остальные участники экспедиции жили прямо в палатках. Вечерами все пили: руководство водку, рабочие – купленный в деревне самогон. Нарезаться удавалось неслабо. Профессор рассказывал, что за день до моего приезда кто-то из землекопов влез в палатку к поварихе и, размахивая ножом, требовал от насмерть перепуганной тетки телесных утех.
– В советские времена копать я привозил студентов. Они, конечно, тоже не сахар, но все-таки не такие упыри, как эти рабочие. Да и бытовые условия у нас тогда были куда приличнее. В те годы мы жили прямо в церкви.
Он подбородком указывал в сторону небольшой, выстроенной у самой реки церквушки. В наступившей темноте ее было почти не разглядеть. Тишина стояла такая, что было слышно, как догорает моя сигарета.
– Прямо в церкви?
– А чего такого? Других помещений тут все равно нет. Вон то окошечко видите? Там у меня был кабинет. Потом храм передали епархии и в эту глушь даже назначили попа. Только от такой жизни он всего за пару лет спился да умер. Перед этим все ходил к нам в лагерь, высматривал, что именно мы находим. Один раз мы выкопали из земли кости коровы. Так он, пока никто не видит, пришел и отпел ее. Уверял, что раз кости такие здоровенные, то никакая это не корова, а древние защитники земли Русской.