Русская дива
Шрифт:
Но, конечно, Иосиф не позволял себе такого прелюбодеяния, он был Царем и умел ждать своего ночного часа. А ночью…
Ночью в своем шатре, при свете золотых светильников, на китайских шелках, армянских коврах и византийской парче убеждался Иосиф, что не ошибся в выборе. Новая русская наложница была сильна и бездонна не только своими дерзкими глазами северной Валькирии, но и своей фарджой, мощной, как мышцы питона, и нежной, как звуки русской лютни…
После такой ночи, на рассвете, отдав этому сладостному и вожделенному питону все, до последней капли, соки своей души и тела, Иосиф, став легким, как ангел, забывал мужские законы войны и главную заповедь своих отцов о том, что только Сила, Трепет и Мудрость правят миром. Удары его меча уже не отличались такой, как у Песаха, разрушительной силой, и войска Иосифа не достигали главной русской крепости — Киева. Не признаваясь
Мира искал тогда Иосиф с русской княгиней, мира и личной встречи. Потому что крепкий союз с Киевом мог быть на пользу и Ольге, и Иосифу, и русам, и хазарам, он учредил бы мир и процветание на гигантской территории от Белого Северного моря до Черного моря и Каспия. И повели бы они — Иосиф и Ольга, — повели бы они историю своих народов по пути просвещения и мудрости.
Но не зря говорят, что вероломство — обычное дело среди русов, а женскому вероломству и мстительности и вообще нет предела. Обложив северные племена большой данью, Ольга так укрепилась, что, презрев мирные жесты Иосифа, отправилась в Константинополь. Но и даже когда донесли Иосифу рахдониты о том, что Ольга все лето болтается на своих судах в Судской гавани под Константинополем, пытаясь обворожить своей красотой императора Константина и получить его дочь в жены своему сыну Святославу, что было уже прямой угрозой Хазарии, потому что никто бы уже не смог устоять против родственного союза Византии и России, — даже тогда не ударил Иосиф по Руси. И хакан-бек, и кундур-хакан, заместитель хакан-бека, и даже джавшугур, заместитель заместителя, на коленях умоляли его ударить по Руси мощным ударом, сжечь все их крепости и столицу, чтобы опять, как во дни отца его Аарона, подчинить этих неразумных и дерзких язычников власти Хазарского каганата. И видел Иосиф правоту этих советов, видел, что еще не поздно исправить этим ударом предыдущую ошибку перемирия. Но и снова воздержался Иосиф от похода на Русь.
Что стремяжило его дерзость и силу? Что притупило остроту его мысли и точность расчета? Что ослабило его мудрость и отвергло от него покровительство его еврейского Бога?
Только сам Иосиф да евнухи его русских наложниц знали ответ на этот вопрос. Но евнухи умеют молчать и не оставляют истории своих отчетов и дневников. А Иосиф…
Да, теперь, в этот год — 4725 год по еврейскому календарю, 355 год по мусульманскому и 965 год по христианскому — Иосиф решил исправить свои предыдущие ошибки. Уже нет в живых прекраснолицей Ольги, уже ушла она в сады своих родителей — ушла, так и не ответив на мирные знаки хазарского Царя, а, наоборот, воспитав и оставив киевским князем сына своего Святослава, который еще воинственнее и злее в битвах, чем его мать. Уже трижды нападал этот Святослав на подданные Иосифу северные племена, огнем и мечом истребляя там всех от мала до велика и грабя их села и становища. Но теперь Иосиф не пощадит этого мальчишку. Сила, Трепет и Мудрость правят миром, и гудом гудит земля под копытами его войска, идущего на северо-запад. Двенадцать тысяч конных воинов в крепких латах сидят в кожаных седлах на сильных боевых конях. И еще десять тысяч воинов возьмет Иосиф у буртасов, и столько же у булгар, и у славян, и даже у печенегов. И не будет пощады ни русскому князю, ни жене его, ни отроку его, ни рабу его. Ни дому его, ни деревне его, ни граду. И дочь его станет женой сына Иосифа, а если нет у него ни дочери, ни сестры…
Но что это за шум позади Иосифа? Что за трепет в войске его, идущем длинным обозом? И кто это скачет к нему через войско его, рассекая криком и взмыленным конем воинскую колонну?
Иосиф остановил коня и повернул его к этому вестнику.
Он узнал его…
52
Рубинчик узнал его еще до того, как распахнулась дверь его тюремной камеры. Он проснулся от грохота шагов в коридоре и сел на откидной койке. Неужели ему удалось заснуть? Без матраса, одеяла, подушки, на жесткой полке, которую охрана днем откидывает к бетонной стене и запирает на замок. Ночью, пытаясь в этой сырой и холодной одиночной камере сохранить остатки тепла, его тело свернулось во сне калачиком и теперь ныло в коленях, в плечах и всех остальных суставах.
Лязгнул наружный засов, дверь
Но Рубинчик не успел встать навстречу своему гостю — оглушительный удар кулаком по уху сбил его с койки на пол камеры. От неожиданности он упал как-то на бок, на плечо, больно, даже не успев выставить руки навстречу бетонному полу. И еще не придя в себя от шока, ощутил, как Барский завернул ему руки за спину и защелкнул наручники у него на запястьях и на щиколотках ног. А потом жестко ухватил за волосы и поволок из камеры в коридор. Боль в черепе была нестерпимой, Рубинчик, мыча от боли, пробовал встать на ноги чтобы помочь движению и ослабить боль от вырываемых волос, однако сделать это в наручниках не удавалось.
В коридоре кто-то из охранников пытался не то остановить Барского, не то помочь ему тащить Рубинчика, но Барский рявкнул на него: «Прочь! С дороги!», — и сам, в одиночку выволок Рубинчика, как колоду или мешок с костями, из тюремного барака. И, не останавливаясь, стащил, отбивая ему ребра, по мокрым от дождя ступеням крыльца к открытой задней дверце своей служебной «Волги». Тут, продолжая одной рукой держать Рубинчика за волосы, он второй рукой ухватил его за штаны, спустившиеся без ремня на бедра, и буквально зашвырнул на заднее сиденье машины. А сам сел за руль.
— Распишитесь вот здесь, товарищ полковник! — просительно подскочил к нему молодой лейтенант — дежурный по охране, держа в руках книгу регистрации заключенных.
— Это мой подследственный!
— Я знаю, товарищ полковник. Просто для порядка. Что вы его забрали.
Барский наспех расписался и дал газ. «Волга» вылетела в открытые ворота тюрьмы и свернула направо, к Белорусскому вокзалу.
Рассветная Москва была пуста и заштрихована сырым осенним дождем, только у винно-водочных магазинов уже стояли группки первых страждущих.
Не доезжая вокзала, Барский вымахнул на мокрый Ленинградский проспект и погнал на северо-запад, в сторону, совершенно противоположную центру города, где расположен КГБ. Мимо метро «Динамо», где он читал стихи Анне Сигал… Мимо метро «Аэропорт», где живет диссидентствующая еврейская элита… Мимо Северного речного вокзала, с которого он отплывал с Андроповым на «Михаиле Шолохове»… Все дальше и дальше от Москвы… Вот уже кончились жилые массивы пригородов… Вот вдоль шоссе пошла густая багряная лесополоса с еле заметными грунтовыми съездами, уходящими к Химкинскому водохранилищу… Почти не тормозя, Барский свернул на один из таких съездов и, подпрыгивая на ухабах, углубился в лес. Он слышал, как у него за спиной Рубинчик свалился с сиденья на дно машины, но даже не повернул к нему головы. «Дворники» метались по мокрому от дождя лобовому стеклу машины. Сузив бешеные глаза и цепко ухватив руль, Барский на третьей скорости гнал ревущую «Волгу» по узкой и скользкой лесной дороге. В просвете меж деревьями показалась серая гладь воды. Барский резко нажал тормоз, машина юзом скатилась с дороги к воде. Он вышел из машины, ладонью утер вспотевшее лицо, огляделся. Вокруг было тихо и безлюдно. Только холодный осенний дождь шуршал по жухлой листве да тихо урчал форсированный двигатель гэбэшной «Волги». Ломая спички, Барский закурил. Потом — на всякий случай — обошел ближайшие кусты. Но в них не было ни грибников, ни рыбаков, ни палаток туристов. Да и откуда им взяться в такой дождливый будничный день?
Чуть остыв, Барский уже спокойней подошел к машине, сделал последнюю затяжку, затоптал сигарету носком казенного офицерского ботинка и открыл заднюю дверцу машины. Ухватив Рубинчика, валявшегося на дне машины меж передними и задними сиденьями, за ворот пиджака, Барский выволок его наружу, поставил на ноги, прислонил спиной к машине и сказал:
— Стой, сволочь! Стоишь?
Рубинчик стоял под дождем.
— А теперь смотри на меня. Ты знаешь, кто я?
Рубинчик молчал.
— Знаешь, сволочь! Ты думал, я буду с тобой торговаться, да?
Рубинчик кивнул.
— Ага! Сейчас! — усмехнулся Барский и вдруг изо всей силы ударил Рубинчика ботинком в пах.
Удар был такой, что Рубинчик с открытым в безмолвном крике ртом, переломившись, как складной нож, рухнул лицом в лужу.
Барский рывком вздернул его за шиворот, попробовал выпрямить, чтобы снова поставить на ноги, но Рубинчик не выпрямлялся, инстинктивно поняв цель Барского и пытаясь плечами, всем корпусом и даже головой прикрыть свой пах.
— Стоять, сволочь!