Russendisko. Рассказы

Каминер Владимир

Моим любимым и, надо сказать, самым долговечным экспонатом родительского домашнего алтаря был и остается, как это ни странно, портрет Хемингуэя, тот самый, известный, где он в толстом свитере прячет улыбку в седую бороду. Так случилось, что писатель Хемингуэй, сам того не ведая, стал моим близким родственником. Очень давно, когда я еще учился классе

в шестом, один мой школьный товарищ, уважительно ткнув пальцем в Хемингуэя, спросил меня: дед? И я неожиданно для самого себя кивнул. «Да, — сказал я, — дед, только он давно уже умер, погиб в Антарктиде». Какой черт тянул меня тогда за язык? Уступая любопытству школьных товарищей, я придумывал все новые и новые истории о своем героическом дедушке, командире советской подводной лодки, геройски погибшем в Антарктиде, спасая честь военно-морского флота и выполняя важное задание партии по испытанию нового секретного и, скорее всего, биологического оружия. На ком Хемингуэй мог это оружие в Антарктиде испытывать, я не знал, разве что на белых медведях, но меня никто об этом и не спрашивал. Истории про деда-героя были среди моих одноклассников очень популярны. В моих рассказах Хемингуэй тонул, застревал во льдах, боролся с вражескими шведскими и японскими подлодками, которыми были тогда переполнены территориальные воды Антарктиды. В конце повествования я неизменно обрекал писателя на мучительную смерть во льдах. При этом мой настоящий дедушка Абрам Моисеевич был в то время жив-здоров и служил родине не на подводной лодке, а бухгалтером на обувной фабрике. Он был классный, веселый старик, но до Хемингуэя ему, конечно, было далеко, и внешности он был отнюдь не героической. Так мы породнились с писателем. Близкие родственные отношения помешали мне ознакомиться с его творчеством. За всю жизнь я умышленно не прочел ни одной его книги. Просто не хотелось разрушать свое представление о деде. Зато его фотографию я взял с собой в Берлин, переехав десять лет назад в Германию. Теперь она занимает почетное место в нашем домашнем алтаре, главной

жрицей которого является моя жена.

На нашей книжной полке расположились: Будда с отломанным носом, мраморный слоник, невесть каким чудом переживший своих собратьев, цепочка с полудрагоценными камнями, наша свадебная фотография, где я в тельняшке, с длинными волосами, а Ольга в тюбетейке, с бокалом в руке, а также чучело рыбы-молот, пойманной моей женой еще в студенческие годы голыми руками в реке Фонтанке. Интересно, что рыба-молот проплывала по реке Фонтанке уже в виде чучела. Видимо, она была выброшена из окна находящегося невдалеке Зоологического музея по неизвестным нам научным соображениям.

Мой вклад в домашний алтарь ограничивается портретом деда Хемингуэя и советским кассетным магнитофоном «Романтик-306», символизирующим для меня родину. Этот магнитофон, изготовлявшийся, по слухам, из отходов военного производства, прошел со мной в России огонь и воду. Он падал с пятого этажа, его давила машина, в туристических походах я открывал им бутылки и консервные банки. Пьяные друзья неоднократно выливали на него пиво и топили его в реке. Магнитофон «Романтик-306» работал как часы. Провожая меня в Германию, друг мой посоветовал мне подарить ему этот магнитофон. Ведь все равно, сказал он, советская техника работает только на советской территории, в Германии он у тебя играть не будет. Тогда я, помнится, высмеял его параноидальную теорию и наотрез отказался дарить ему «Романтик». Как ни странно, предсказание моего друга подтвердилось. Сразу же после пересечения российско-польской границы «Романтик-306» заглох. Несмотря на все мои попытки «разобрать» или «починить» это чудо техники, «Романтик» молчит, занимая в нашем алтаре почетное место между Буддой и рыбой.

Рассказ написан на русском языке и впервые опубликован в журнале «Вещь», N 10(21), 2001.