Шрифт:
Пролог
Луна – это русалочье солнце.
Когда в полнолуние она серебряным рублём повисает на небе, речная нежить поднимается из водной глубины. Русалки смеются, подставляя бледные лица под лунный свет, качаются на ветвях ив, танцуют на берегу в венках из кувшинок.
Та из них, что звала себя Купавой, любила полнолуния всем сердцем. И каждый раз, выныривая и улыбаясь полной луне, она плыла к одному и тому же обрывистому берегу.
Ведь именно тут она умерла.
Она помнила… Боль, кто-то надрывно стонал – наверное, она сама – её подтащили к обрыву и столкнули вниз… Вода обняла её, нежно-нежно, боль ушла, и пришёл покой.
Русалка не знала, сколько лет она дремала на дне, пока в полнолуние, ещё не до конца проснувшаяся, вынырнула навстречу русалочьему солнцу.
С тех пор, стоило луне располнеть, она в первую очередь плыла к обрыву, смотрела на обрывистый берег и вспоминала свою смерть. Воспоминания были окрашены болью и страхом – и всё же они были для неё ценнее всего.
Потому что смерть была единственным, что она помнила из своей жизни.
Русалочья улыбка. Часть 1
Там, где русалка пройдёт, трава зеленей растёт.
Кровь из разбитой брови капала на желтоватую глину дорожки, пока Гориславу волокли к реке.
– Ведьма! Змеиная ведьма! – её толкнули в спину, и она упала, врезавшись коленями в землю.
– Я тебя выпотрошу, – прохрипела она в ответ. Болело всё, особенно голова – получила по лбу обухом топора. Избили её от души. Верёвки врезались в руки.
– Давайте кончать её! – испуганно заскулили за спиной. – Или хотя бы рот заткнём! Проклянёт ведь!
– Не проклянёт, – их предводитель схватил её за шиворот и поставил на ноги. – Силёнок не хватит. Она ведь так, змеёныш… Верно я говорю? – он ухмыльнулся, подтащив её к обрыву. – Давай. Последние слова.
Горислава молчала несколько мгновений – а потом обернулась и что оставалось сил плюнула ему кровью в лицо. Всё равно умирать, чего уж. Лучше быстро, а то ещё решат её трахнуть перед тем, как утопить.
– Сука!– взвыл вожак и оттолкнул её.
Полёт был недолгим: мелькнул берег, ночное небо, а потом её обняла вода великой Росы-реки. Тогда Горислава закрыла глаза.
Она почему-то вспомнила, как прощалась с матерью.
В тот день она тщательно собирала заплечную сумку. Несколько рубах, одна с расшитым воротом, запасные портки. Повертела в руках единственную понёву [1] – и отбросила. Там, куда она отправляется, понёва ей не пригодится. Ложка, кружка, кремень с огнивом. Долго собиралась – в глубине души надеялась, что передумает, что мать её остановит. Но та не замечала её: как всегда, сидела в углу, согнувшись
Горислава надела сапоги. Хорошие сапоги – на них она потратила почти все деньги, выигранные в кулачных боях на последней ярмарке. Связала волосы – слишком короткие для девицы, слишком длинные для юноши – в пучок на затылке. Чтобы в глаза не лезли. Повесила на пояс нож, накинула на плечи плащ. Напоследок кинула взгляд в медное зеркало. На неё оттуда, как и всегда, смотрела скуластая девушка с чернющими волосами, глазами узкими и жёлтыми, как у кошки. Зрачок тоже кошачий, щёлочкой.
Нелюдь. Ребёнок человека и змея, жителя восходных степей.
– Я ухожу, мама, – сказала, остановившись у порога.
Не оглядываясь, мать кивнула. Горислава сглотнула, давя непрошеную слезу.
– Я ведь… Не погулять ухожу, – уточнила она. – А насовсем. Из города. Я в Порубежье ухожу.
Мать обернулась. В её тёмно-русых волосах белела седина. Больше, чем даже год назад. А ведь она не такая уж и старая…
– Что ж. Думаю, это лучший выход для тебя, – сказала она.
– Я ведь могу и не вернуться, – произнесла Горислава. Она, конечно, не ждала, что мать попытается её удержать, но хоть обнять на прощанье…
– Горе ты моё, горюшко, – произнесла мать с неожиданной нежностью, и её глаза блеснули. – Гореславушка. Я не выжила из ума. Понимаю. Но тут ты сложишь голову куда быстрее. Обвинят в колдовстве да потопят в Роси. А в Порубежье тебе может и найдётся место… Подойди.
Мать сняла с шеи лунницу – медный оберег в виде полумесяца рогами вниз и надела на шею обмершей Гориславе.
– Вот тебе на дорогу. Хотя не думаю, что она тебе чем-то поможет, – ухмылка женщины была кривой и бесцветный. – Амулеты, образки – в них нет силы без веры. А я уже давно не верю. Если боги и были когда-то, то они давно уже мертвы. Не трать время на молитвы им. Уходи не и не оглядывайся, – она резко отвернулась от Гориславы, готовой броситься ей на шею.
Горислава развернулась, глотая слёзы, и вышла за порог.
Не оглянулась.
«Горе, Горюшко…» – вот уж права была мать, ой как права. Какой же короткой и глупой вышла у неё жизнь. Теперь матушка Роса будет ей могилой, холодное течение расчешет её волосы, рыбы будут справлять по ней тризну. Сдохнет так же, как родилась – глупо и позорно.
«Нет… Нет… Я не хочу, я не могу… Мне ещё…»
Ведь ей и шестнадцати вёсен ещё нет!